Очень больно потерять единственного друга. Но если судьба захотела растоптать, она не сделает скидку на возраст, не примет во внимание, насколько человек любим — она вырвет его из вашего сердца, оставив вас корчиться от боли. Она перешагнет через вас, ухмыльнется и брезгливо швырнет в лицо кипу воспоминаний — ярких, теплых, — чтобы вы помнили эту боль всю жизнь, и будет смеяться, глядя, как в приступе ярости вы проходите мимо тех, кто сумел полюбить вас искалеченным. История о двух девочках и человеческой подлости. О том, как легко сломать человеческую жизнь… и как сильно можно любить сломанных. Содержит нецензурную брань.
184 мин, 41 сек 1876
В мгновение ока в моей голове вспыхивает мысль — о-о-очень мерзкая, очень жуткая, и я гоню её прочь. Но она, мелкая поганка, успевает наследить. Я улыбаюсь и прохожу мимо переулка незамеченной, но мысль, наследив, незамеченной не осталась. Я снова и снова твержу себе, что она настолько отвратительна, что само её появление в моей голове ставит меня наравне с худшими мира сего.
Но, ведь и трое на одного — не самый достойный поступок, верно?
Его я увидела на подходе к дому — за одну улицу до, и честно говоря, у меня просто не было выбора — общаться или нет. Он схватил меня за предплечье и потащил за дом — самый настоящий маньяк!
— Мне больно, блин! — пищу я.
— А мне щекотно… — бурчит он в ответ.
Тащит и злобно пыхтит — псих, не иначе.
— Идиот, я серьезно! — дергаюсь я и пытаюсь вывернуться, но он еще крепче сжимает мне руку, и мне ничего не остается, как послушно перебирать ногами, пытаясь успеть за его длинными, быстрыми шагами.
— Я, знаешь ли, тоже! — рявкает он, разворачивая меня к себе лицом.
Мы застыли друг против друга под двумя раскидистыми тополями рядом с плотным, высоким деревянным забором, а сгущающиеся сумерки доделали остальное — нас никто не видел и не слышал.
— Ты что о себе возомнила, а? Думаешь, можно вот так просто послать человека на хер?
— Я никого не посылала! И, чтоб ты знал — я имею полное право общаться или не общаться, с кем захочу и когда захочу.
— Хрена с два! — шипит он сквозь зубы. — Так не поступают! Так, черт возьми, не делают с теми, кто не сделал тебе ничего плохого! Я думал, мы — друзья!?
— Тебя не поймешь, Тимур — то мы друзья, то ты влюблен, то снова друзья…
— Я поступал так, как ты хотела! — он еле держится, он хрипит, словно пес на натянутом поводке и, наверное, если бы его воспитание позволяло ему бить женщин, давно бы врезал мне. — Я и сейчас влюблен, если хочешь знать, но ты сказала — тебе нужен друг, и я — друг. Ты сказала больше не поднимать тему наших отношений — я не поднимаю. Ты просила быть рядом — я был. А теперь ты бросаешь меня, как что-то ненужное!? Так не делают, Таня!
— Чего ты хочешь? Что тебе нужно от меня?
Он закидывает голову назад и бессильно скалит зубы, он закидывает руки за голову, словно пытается оторвать её — он совершенно не знает, что сказать. Нет слов, и он топчется с ноги на ногу, он вертится вокруг себя. Я молчаливо смотрю на его агонию, и знаете что? Мне совершенно его не жаль. Потому что я-то точно знаю — невелика потеря. Не для меня — для него. Он — хороший, смелый и добрый, он — сильный и честный. Мне не место рядом с таким. Мое место — рядом с черной, мерзкой тварью, потому что и сама я без пяти минут чудовище. Мое место — рядом с оскотинившимся Кириллом, для которого весь мир сузился до заднего сиденья «Ская», мое место — рядом с убогой и злобной блондинкой, которая не учится ничему, кроме ненависти — только её она готова познавать в совершенстве. Мое место — рядом с Анькой, рядом с рыжей и Нянькой. Вот их я заслужила. Вот они-то мне и нужны, а хорошие и светлые, вроде Тимура должны быть с хорошими и светлыми, вроде… я даже не знаю… Не знаю, кто может составить достойную компанию такому, как он, потому что уж слишком он правильный и порядочный. Правильный до отвращения. Нельзя быть таким хорошим, потому что это вымирающий вид — подавляющая часть приспособилась и научилась быть твердой, жесткой, грубой, отрастила шипы и клыки, заросла броней по самые глаза, а оставшиеся покрылись ядом с ног до головы, как древесные лягушки. Благородство — атавизм. Ты даже не представляешь, Тимур, но многие в растерянности от твоего бескорыстия — они просто не знают, что с ним делать. И ты понятия не имеешь, как смущает людей твоя щедрость — от неё мурашки по коже и хочется бежать, куда глаза глядят, потому что нечем крыть. И твоя любовь к чистоте, и твоя честность, и твое трудолюбие — бесят ужасно! А меня — вдвойне, потому что остальные совершенно уверены, что изъян в тебе есть обязательно, стоит хорошенько копнуть… И только я знаю — нет. Копай, не копай — ничего не найдешь. Нет у тебя изъяна, ты, и правда, такой хороший, каким кажешься.
А я — нет.
— Тимур, — говорю я спокойно и тихо, — ты прости меня. И ты прав — я сволочь редкостная, только вот ничего я теперь сделать с собой не могу. Я теперь вот такая.
Тимур поворачивается ко мне, пока он внимательно слушает, его нижняя челюсть медленно отвисает.
— Я, знаешь ли… — опускаю глаза вниз, потому что под его взглядом мне становится так неловко, словно я — голая. — Я научилась быть не очень хорошим человеком. И… — нелепо тру свою шею, пытаясь найти верные слова. — И мне это нравится.
— Что ты такое несешь?
Поднимаю глаза и смотрю на него:
— Я сегодня человека покалечила. Ни за что. Просто так. Потому что он — пьяница и пиявка.
Глаза Тимура огромные и напуганные:
— Ты издеваешься надо мной?
Но, ведь и трое на одного — не самый достойный поступок, верно?
Его я увидела на подходе к дому — за одну улицу до, и честно говоря, у меня просто не было выбора — общаться или нет. Он схватил меня за предплечье и потащил за дом — самый настоящий маньяк!
— Мне больно, блин! — пищу я.
— А мне щекотно… — бурчит он в ответ.
Тащит и злобно пыхтит — псих, не иначе.
— Идиот, я серьезно! — дергаюсь я и пытаюсь вывернуться, но он еще крепче сжимает мне руку, и мне ничего не остается, как послушно перебирать ногами, пытаясь успеть за его длинными, быстрыми шагами.
— Я, знаешь ли, тоже! — рявкает он, разворачивая меня к себе лицом.
Мы застыли друг против друга под двумя раскидистыми тополями рядом с плотным, высоким деревянным забором, а сгущающиеся сумерки доделали остальное — нас никто не видел и не слышал.
— Ты что о себе возомнила, а? Думаешь, можно вот так просто послать человека на хер?
— Я никого не посылала! И, чтоб ты знал — я имею полное право общаться или не общаться, с кем захочу и когда захочу.
— Хрена с два! — шипит он сквозь зубы. — Так не поступают! Так, черт возьми, не делают с теми, кто не сделал тебе ничего плохого! Я думал, мы — друзья!?
— Тебя не поймешь, Тимур — то мы друзья, то ты влюблен, то снова друзья…
— Я поступал так, как ты хотела! — он еле держится, он хрипит, словно пес на натянутом поводке и, наверное, если бы его воспитание позволяло ему бить женщин, давно бы врезал мне. — Я и сейчас влюблен, если хочешь знать, но ты сказала — тебе нужен друг, и я — друг. Ты сказала больше не поднимать тему наших отношений — я не поднимаю. Ты просила быть рядом — я был. А теперь ты бросаешь меня, как что-то ненужное!? Так не делают, Таня!
— Чего ты хочешь? Что тебе нужно от меня?
Он закидывает голову назад и бессильно скалит зубы, он закидывает руки за голову, словно пытается оторвать её — он совершенно не знает, что сказать. Нет слов, и он топчется с ноги на ногу, он вертится вокруг себя. Я молчаливо смотрю на его агонию, и знаете что? Мне совершенно его не жаль. Потому что я-то точно знаю — невелика потеря. Не для меня — для него. Он — хороший, смелый и добрый, он — сильный и честный. Мне не место рядом с таким. Мое место — рядом с черной, мерзкой тварью, потому что и сама я без пяти минут чудовище. Мое место — рядом с оскотинившимся Кириллом, для которого весь мир сузился до заднего сиденья «Ская», мое место — рядом с убогой и злобной блондинкой, которая не учится ничему, кроме ненависти — только её она готова познавать в совершенстве. Мое место — рядом с Анькой, рядом с рыжей и Нянькой. Вот их я заслужила. Вот они-то мне и нужны, а хорошие и светлые, вроде Тимура должны быть с хорошими и светлыми, вроде… я даже не знаю… Не знаю, кто может составить достойную компанию такому, как он, потому что уж слишком он правильный и порядочный. Правильный до отвращения. Нельзя быть таким хорошим, потому что это вымирающий вид — подавляющая часть приспособилась и научилась быть твердой, жесткой, грубой, отрастила шипы и клыки, заросла броней по самые глаза, а оставшиеся покрылись ядом с ног до головы, как древесные лягушки. Благородство — атавизм. Ты даже не представляешь, Тимур, но многие в растерянности от твоего бескорыстия — они просто не знают, что с ним делать. И ты понятия не имеешь, как смущает людей твоя щедрость — от неё мурашки по коже и хочется бежать, куда глаза глядят, потому что нечем крыть. И твоя любовь к чистоте, и твоя честность, и твое трудолюбие — бесят ужасно! А меня — вдвойне, потому что остальные совершенно уверены, что изъян в тебе есть обязательно, стоит хорошенько копнуть… И только я знаю — нет. Копай, не копай — ничего не найдешь. Нет у тебя изъяна, ты, и правда, такой хороший, каким кажешься.
А я — нет.
— Тимур, — говорю я спокойно и тихо, — ты прости меня. И ты прав — я сволочь редкостная, только вот ничего я теперь сделать с собой не могу. Я теперь вот такая.
Тимур поворачивается ко мне, пока он внимательно слушает, его нижняя челюсть медленно отвисает.
— Я, знаешь ли… — опускаю глаза вниз, потому что под его взглядом мне становится так неловко, словно я — голая. — Я научилась быть не очень хорошим человеком. И… — нелепо тру свою шею, пытаясь найти верные слова. — И мне это нравится.
— Что ты такое несешь?
Поднимаю глаза и смотрю на него:
— Я сегодня человека покалечила. Ни за что. Просто так. Потому что он — пьяница и пиявка.
Глаза Тимура огромные и напуганные:
— Ты издеваешься надо мной?
Страница 38 из 50
