Очень больно потерять единственного друга. Но если судьба захотела растоптать, она не сделает скидку на возраст, не примет во внимание, насколько человек любим — она вырвет его из вашего сердца, оставив вас корчиться от боли. Она перешагнет через вас, ухмыльнется и брезгливо швырнет в лицо кипу воспоминаний — ярких, теплых, — чтобы вы помнили эту боль всю жизнь, и будет смеяться, глядя, как в приступе ярости вы проходите мимо тех, кто сумел полюбить вас искалеченным. История о двух девочках и человеческой подлости. О том, как легко сломать человеческую жизнь… и как сильно можно любить сломанных. Содержит нецензурную брань.
184 мин, 41 сек 1882
— Как думаешь, здесь кто-нибудь тонул?
Я смотрю на Аньку и думаю, до чего же она красивая.
— Как тут утонешь? — отвечаю и перегибаюсь через перила. — Там воды по колено. А вот разбиться можно, запросто.
— Слишком низко, — говорит Анька. — Только покалечиться.
— Нормально тут… — говорю я, по-прежнему глядя вниз.
Там река, от которой остался лишь убогий ручеёк, искрится на камнях, отражая то немногое солнце, что проникает сюда. Мне нравится журчание воды, нравятся запах и свежесть, которые поднимаются над ней. Я вдыхаю аромат лета, солнца, леса и думаю, что такие моменты остаются в памяти навечно, забираясь куда-то в подкорку помимо твоей воли. Вокруг нас — деревья и густой кустарник, вокруг нас щебечут птицы, и солнце щурится сквозь густую листву деревьев. Вокруг — тишина, счастье и детство — их буквально можно потрогать руками, как семена одуванчика, которые подхватило порывом ветра и теперь несет по свету, сея во всем мире свет и тепло расцветающего лета.
Она разворачивается ко мне и смотрит своими огромными голубыми глазами:
— Ты должна рассказать матери, — говорит она.
Я поднимаю голову, поворачиваю к ней и смотрю на неё:
— Я не могу.
— Хочешь всю жизнь прожить в лесу под елкой?
Я морщусь, закусываю губу и стискиваю дряхлые деревянные перила — мое нутро завязывается в узел:
— Нет, — тихо говорю я.
Она подходит ко мне близко, кладет свои руки на мои плечи и разворачивает меня к себе — чтобы я не отвернулась, чтобы не ушла от темы, чтобы смотрела ей прямо в голубые глаза. Она говорит шепотом, но шепот её полон отчаянья и ненависти:
— Мне больно!
— Я знаю…
— Мне страшно!
— Я не могу.
Я дергаюсь, вырываюсь из объятий тонких пальцев и отворачиваюсь. Мое лицо кривится от подступающих слёз. Я не могу — только не матери.
— Ты — эгоистка, — говорит Анька, и голос её превращается в стальной клинок.
Я оборачиваюсь, предчувствуя недоброе. Смотрю на волны соломенных волос, отливающих золотом матовую, сливочно-розовую кожу, и голубые глаза… которые стали совсем взрослыми и теперь смотрели на меня с ледяным презрением. Она знает, что я — трус, знает, как никто другой и это знание дает её невиданную власть — когда ты знаешь самую суть человека, ты становишься хозяином, в твоих руках — поводья, и тебе решать, куда направить свои знания — на созидание или разрушение.
— Что ты собралась…
— Я сама её все расскажу!
Я неистово мотаю головой, мои глаза становятся огромными:
— Нет… Нет…
— Да, — она окидывает меня презрительным взглядом, а затем решительно шагает мне навстречу и обходит меня, направляясь туда, откуда мы пришли. — Кто-то из нас должен…
Я хватаю её за руку, останавливаю и разворачиваю к себе:
— Не делай этого! — заискивающе смотрю в глаза своему самому близкому человеку и скулю. — Прошу тебя… Анечка, Анюта… не надо. Не надо!
Она дергается, и её рука выскальзывает из моих потных ладошек:
— Ты — трусиха! — её лицо кривит презрительный оскал, морща тонкий точеный носик, кривя пухлые губы, обнажая ровный рад белоснежных зубов. — Из-за таких, как ты, страдают такие, как я. Тру́сы, вроде тебя, подставляют всех ради собственного блага. Никого тебе не жалко, никого ты не любишь, кроме себя!
— Перестань! — всхлипываю я.
Слёзы душат меня, отчаянье заставляет дрожать — только не это. Только не это!
— Анька, прошу тебя… — я тяну к ней руки, но она отступает, глядя на меня, как на прокаженную:
— Ты… — её глаза сверкают ненавистью, — ты… — голос звенит, — ты… — ладошки свернулись в кулаки и дрожат от гнева и нетерпения. — Я ради тебя на все готова! — кричит она, задыхаясь от ярости. — Ты попросила, и я терпела ради тебя всё! А теперь ты не можешь сделать самого простого — рассказать.
В её глазах засверкали слёзы.
— Всё, что от тебя требуется — несколько слов, — тихо шепчет она, и прозрачные капли стекают по бархату кожи.
Анька замолкает. Анька смотрит, как я предаю всех, кто мне дорог, и улыбается совсем взрослой, очень грустной улыбкой, а потом разворачивается и делает шаг по старому мосту, а я смотрю ей в спину, и в моей голове мысли, словно огнестрельные ранения — так больно, так много крови.
Мама этого не вынесет.
Выпад вперед — шаг, другой — я хватаю её за кофту и резко тяну на себя. Она теряет равновесие, пятится и падает на меня спиной. Я хватаю её поперек шеи и кидаю на перила слева, вкладывая все силы в этот бросок, и когда она с резким выдохом ударяется о поперечную деревянную балку прямо солнечным сплетением, её рот безмолвно открывается, пытаясь вздохнуть, она теряет ориентиры, путается в собственных ногах.
Я толкаю её в спину.
Её тело беззвучно перекидывается через деревянные перила, и в последнее мгновение я вижу её глаза — они полны боли и страха, в них застыл немой вопрос и наивное, истинно детское удивление.
А в следующее мгновение её тело стремительно летит вниз головой, прямо на острые камни.
Я смотрю на Аньку и думаю, до чего же она красивая.
— Как тут утонешь? — отвечаю и перегибаюсь через перила. — Там воды по колено. А вот разбиться можно, запросто.
— Слишком низко, — говорит Анька. — Только покалечиться.
— Нормально тут… — говорю я, по-прежнему глядя вниз.
Там река, от которой остался лишь убогий ручеёк, искрится на камнях, отражая то немногое солнце, что проникает сюда. Мне нравится журчание воды, нравятся запах и свежесть, которые поднимаются над ней. Я вдыхаю аромат лета, солнца, леса и думаю, что такие моменты остаются в памяти навечно, забираясь куда-то в подкорку помимо твоей воли. Вокруг нас — деревья и густой кустарник, вокруг нас щебечут птицы, и солнце щурится сквозь густую листву деревьев. Вокруг — тишина, счастье и детство — их буквально можно потрогать руками, как семена одуванчика, которые подхватило порывом ветра и теперь несет по свету, сея во всем мире свет и тепло расцветающего лета.
Она разворачивается ко мне и смотрит своими огромными голубыми глазами:
— Ты должна рассказать матери, — говорит она.
Я поднимаю голову, поворачиваю к ней и смотрю на неё:
— Я не могу.
— Хочешь всю жизнь прожить в лесу под елкой?
Я морщусь, закусываю губу и стискиваю дряхлые деревянные перила — мое нутро завязывается в узел:
— Нет, — тихо говорю я.
Она подходит ко мне близко, кладет свои руки на мои плечи и разворачивает меня к себе — чтобы я не отвернулась, чтобы не ушла от темы, чтобы смотрела ей прямо в голубые глаза. Она говорит шепотом, но шепот её полон отчаянья и ненависти:
— Мне больно!
— Я знаю…
— Мне страшно!
— Я не могу.
Я дергаюсь, вырываюсь из объятий тонких пальцев и отворачиваюсь. Мое лицо кривится от подступающих слёз. Я не могу — только не матери.
— Ты — эгоистка, — говорит Анька, и голос её превращается в стальной клинок.
Я оборачиваюсь, предчувствуя недоброе. Смотрю на волны соломенных волос, отливающих золотом матовую, сливочно-розовую кожу, и голубые глаза… которые стали совсем взрослыми и теперь смотрели на меня с ледяным презрением. Она знает, что я — трус, знает, как никто другой и это знание дает её невиданную власть — когда ты знаешь самую суть человека, ты становишься хозяином, в твоих руках — поводья, и тебе решать, куда направить свои знания — на созидание или разрушение.
— Что ты собралась…
— Я сама её все расскажу!
Я неистово мотаю головой, мои глаза становятся огромными:
— Нет… Нет…
— Да, — она окидывает меня презрительным взглядом, а затем решительно шагает мне навстречу и обходит меня, направляясь туда, откуда мы пришли. — Кто-то из нас должен…
Я хватаю её за руку, останавливаю и разворачиваю к себе:
— Не делай этого! — заискивающе смотрю в глаза своему самому близкому человеку и скулю. — Прошу тебя… Анечка, Анюта… не надо. Не надо!
Она дергается, и её рука выскальзывает из моих потных ладошек:
— Ты — трусиха! — её лицо кривит презрительный оскал, морща тонкий точеный носик, кривя пухлые губы, обнажая ровный рад белоснежных зубов. — Из-за таких, как ты, страдают такие, как я. Тру́сы, вроде тебя, подставляют всех ради собственного блага. Никого тебе не жалко, никого ты не любишь, кроме себя!
— Перестань! — всхлипываю я.
Слёзы душат меня, отчаянье заставляет дрожать — только не это. Только не это!
— Анька, прошу тебя… — я тяну к ней руки, но она отступает, глядя на меня, как на прокаженную:
— Ты… — её глаза сверкают ненавистью, — ты… — голос звенит, — ты… — ладошки свернулись в кулаки и дрожат от гнева и нетерпения. — Я ради тебя на все готова! — кричит она, задыхаясь от ярости. — Ты попросила, и я терпела ради тебя всё! А теперь ты не можешь сделать самого простого — рассказать.
В её глазах засверкали слёзы.
— Всё, что от тебя требуется — несколько слов, — тихо шепчет она, и прозрачные капли стекают по бархату кожи.
Анька замолкает. Анька смотрит, как я предаю всех, кто мне дорог, и улыбается совсем взрослой, очень грустной улыбкой, а потом разворачивается и делает шаг по старому мосту, а я смотрю ей в спину, и в моей голове мысли, словно огнестрельные ранения — так больно, так много крови.
Мама этого не вынесет.
Выпад вперед — шаг, другой — я хватаю её за кофту и резко тяну на себя. Она теряет равновесие, пятится и падает на меня спиной. Я хватаю её поперек шеи и кидаю на перила слева, вкладывая все силы в этот бросок, и когда она с резким выдохом ударяется о поперечную деревянную балку прямо солнечным сплетением, её рот безмолвно открывается, пытаясь вздохнуть, она теряет ориентиры, путается в собственных ногах.
Я толкаю её в спину.
Её тело беззвучно перекидывается через деревянные перила, и в последнее мгновение я вижу её глаза — они полны боли и страха, в них застыл немой вопрос и наивное, истинно детское удивление.
А в следующее мгновение её тело стремительно летит вниз головой, прямо на острые камни.
Страница 43 из 50
