Очень больно потерять единственного друга. Но если судьба захотела растоптать, она не сделает скидку на возраст, не примет во внимание, насколько человек любим — она вырвет его из вашего сердца, оставив вас корчиться от боли. Она перешагнет через вас, ухмыльнется и брезгливо швырнет в лицо кипу воспоминаний — ярких, теплых, — чтобы вы помнили эту боль всю жизнь, и будет смеяться, глядя, как в приступе ярости вы проходите мимо тех, кто сумел полюбить вас искалеченным. История о двух девочках и человеческой подлости. О том, как легко сломать человеческую жизнь… и как сильно можно любить сломанных. Содержит нецензурную брань.
184 мин, 41 сек 1881
Вместо того чтобы бежать домой, скинуть с себя одежду и залезть в горячую ванную, я вылетаю в калитку и поворачиваю направо. Краем глаза улавливаю движение слева от себя — Нянька скачет по забору, как по длинной беговой дорожке — плевать она хотела на гравитацию. Дома мелькают мимо меня, становясь все выше, все богаче, а Нянька — все быстрее. Улица заканчивается перекрестком, где я ловлю быстрое движение черного тела и следую за ним, сворачивая налево. Она лучше меня знает, где её искать.
Того, чего я хотела, мы добились, и нам не понравилось. Не понравилось настолько, что теперь мы хотим поделиться той грязью, что расцвела во мне. Поделиться с кем-то другим. Даром. Как в той книге.
Теперь мы бежим делать то, чего хочет моя Нянька. Посмотрим, понравится ли нам…
Когда она заметила меня, все мгновенно ускорилось — она рванула так, что у меня дыхание сбилось. Но нас двое. Кроме того, одной из нас нет дела до такой ерунды, как законы физики, и Нянька скачет сквозь время, выбрасывая ненужные кадры и обгоняя рыжую во всех известных человечеству измерениях. Мы долго и терпеливо выжидали, пока рыжая сволочь соберется домой, и теперь гнали её по узкому переулку, где намерены очень быстро направить её в нужное русло. В тот момент, когда рыжая подбегает к узкой тропе — перешеек между окончанием т-образного перекрестка и широкой дорогой по ту сторону склона, густо поросшего деревьями и кустарником — Нянька оказывается прямо перед ней. Девушка врезается в невидимую преграду, а я слышу дикий смех — это я смеюсь, это я визжу и рычу от восторга, заходясь в предвкушении. Вижу дикие глаза рыжей, когда Нянька вцепляется в неё своими невидимыми руками, опутывая шею щупальцами, и прибавляю ходу. Скорость — выше, боль — сильнее. Сейчас, сука, ты получишь то, что тебе причитается. Просто так. Даром.
— Нее… просто кровь.
— Да ну какая же это кровь? Ты посмотри, там же внутри что-то круглое и длинное…
— Говорю тебе это — кровь. Или червяк.
— Думаешь, она успела сожрать червяка, прежде чем её переехало?
— Может это червяк сейчас жрёт её?
— Хм… А мы проверим!
Анька поднимаемся на ноги так быстро, что подол её платья опускается лишь секундой позже, оголяя её тощие бедра и белые хлопковые трусы. Она оборачивается вокруг себя и стремглав бросается на обочину дороги, где роется в жиденькой траве задом кверху. Анька что-то бубнит мне, но я ни слова не могу разобрать.
— Я ничего не слышу! — кричу я ей.
Она разгибается, поворачивается ко мне — её лицо стало ярко-розовым от прилившей к голове крови. В руках она держит прутик.
— Я говорю — если начнет шевелиться, значит это червяк.
Анька снова возвращается на тропу, и садится на корточки, нависая над нашей находкой. Она аккуратно втыкает прутик прямо в центр бурой каши и подцепляет комок коричневого сгустка, концом ветки, таща его наверх — жижа мерзко скатывается с палки и, переливаясь на солнце, с тихим шлепком падает на землю.
— Меня сейчас стошнит… — я морщусь и вскакиваю, закрывая рот рукой.
Анька хохочет:
— Я же говорила — кишки! А она — червяк, червяк…
— Тоже мне, — глухо бубню я из своей ладони, — эксперт по раздавленным мышам…
Она продолжает победно смеяться, пока я пытаюсь вернуть на место взбунтовавшийся желудок. Анька поднимается на ноги и отбрасывает палку обратно в траву.
— Ладно, — говорит она, — пошли к речке.
Мне не сильно хочется идти на речку, но все же это лучше, чем рассматривать раздавленных грызунов, лежащих посреди дороги. И я киваю.
Если долго идти верх по тропе, на которой валяется дохлая мышь, то неизменно приходишь к старому ручью. Ну как — долго? Минут двадцать. И это не речка вовсе, а так, речка-говнотечка, как говорит моя мама. Она, кстати, не особо радуется тому, что я туда хожу. Речка, и без того небольшая, с каждым годом становится все уже и мельче. Но все же это хоть какое-то разнообразие ландшафта. Если долго идти вверх по тропе с раздавленной мышью, ты минуешь заброшенный, покосившейся от времени сарай, небольшую рощицу с кривыми березками, проходишь мимо огромного, сломанного пополам дерева, после чего дорога резко поднимается вверх, и ты взбираешься на горку. Мост находится там, сколько я себя знаю. Он не то, чтобы прокинут над речкой, скорее, соединяет два противоположных берега, потому что они довольно круты — от верхней точки моста до каменистого дна примерно четыре этажа среднестатистической многоэтажки. Это довольно высоко. Особенно, когда вам восемь лет.
Мы забегаем на мостик (по-другому и не скажешь, потому что он узкий и старый) и останавливаемся по центру. Анька приподнимается на цыпочки, перегибается через перила и плюет вниз. Прозрачная слюна летит вниз и бесшумно вклинивается в бурлящий поток под нашими ногами. Речка маленькая, но течет быстро, словно торопится куда-то успеть, прежде чем высохнет окончательно. Звук струящейся воды, вспениваемой острыми камнями, успокаивает. Я буду помнить этот звук всю жизнь.
Того, чего я хотела, мы добились, и нам не понравилось. Не понравилось настолько, что теперь мы хотим поделиться той грязью, что расцвела во мне. Поделиться с кем-то другим. Даром. Как в той книге.
Теперь мы бежим делать то, чего хочет моя Нянька. Посмотрим, понравится ли нам…
Когда она заметила меня, все мгновенно ускорилось — она рванула так, что у меня дыхание сбилось. Но нас двое. Кроме того, одной из нас нет дела до такой ерунды, как законы физики, и Нянька скачет сквозь время, выбрасывая ненужные кадры и обгоняя рыжую во всех известных человечеству измерениях. Мы долго и терпеливо выжидали, пока рыжая сволочь соберется домой, и теперь гнали её по узкому переулку, где намерены очень быстро направить её в нужное русло. В тот момент, когда рыжая подбегает к узкой тропе — перешеек между окончанием т-образного перекрестка и широкой дорогой по ту сторону склона, густо поросшего деревьями и кустарником — Нянька оказывается прямо перед ней. Девушка врезается в невидимую преграду, а я слышу дикий смех — это я смеюсь, это я визжу и рычу от восторга, заходясь в предвкушении. Вижу дикие глаза рыжей, когда Нянька вцепляется в неё своими невидимыми руками, опутывая шею щупальцами, и прибавляю ходу. Скорость — выше, боль — сильнее. Сейчас, сука, ты получишь то, что тебе причитается. Просто так. Даром.
Глава 8. Спасибо
— Думаешь, это кишки?— Нее… просто кровь.
— Да ну какая же это кровь? Ты посмотри, там же внутри что-то круглое и длинное…
— Говорю тебе это — кровь. Или червяк.
— Думаешь, она успела сожрать червяка, прежде чем её переехало?
— Может это червяк сейчас жрёт её?
— Хм… А мы проверим!
Анька поднимаемся на ноги так быстро, что подол её платья опускается лишь секундой позже, оголяя её тощие бедра и белые хлопковые трусы. Она оборачивается вокруг себя и стремглав бросается на обочину дороги, где роется в жиденькой траве задом кверху. Анька что-то бубнит мне, но я ни слова не могу разобрать.
— Я ничего не слышу! — кричу я ей.
Она разгибается, поворачивается ко мне — её лицо стало ярко-розовым от прилившей к голове крови. В руках она держит прутик.
— Я говорю — если начнет шевелиться, значит это червяк.
Анька снова возвращается на тропу, и садится на корточки, нависая над нашей находкой. Она аккуратно втыкает прутик прямо в центр бурой каши и подцепляет комок коричневого сгустка, концом ветки, таща его наверх — жижа мерзко скатывается с палки и, переливаясь на солнце, с тихим шлепком падает на землю.
— Меня сейчас стошнит… — я морщусь и вскакиваю, закрывая рот рукой.
Анька хохочет:
— Я же говорила — кишки! А она — червяк, червяк…
— Тоже мне, — глухо бубню я из своей ладони, — эксперт по раздавленным мышам…
Она продолжает победно смеяться, пока я пытаюсь вернуть на место взбунтовавшийся желудок. Анька поднимается на ноги и отбрасывает палку обратно в траву.
— Ладно, — говорит она, — пошли к речке.
Мне не сильно хочется идти на речку, но все же это лучше, чем рассматривать раздавленных грызунов, лежащих посреди дороги. И я киваю.
Если долго идти верх по тропе, на которой валяется дохлая мышь, то неизменно приходишь к старому ручью. Ну как — долго? Минут двадцать. И это не речка вовсе, а так, речка-говнотечка, как говорит моя мама. Она, кстати, не особо радуется тому, что я туда хожу. Речка, и без того небольшая, с каждым годом становится все уже и мельче. Но все же это хоть какое-то разнообразие ландшафта. Если долго идти вверх по тропе с раздавленной мышью, ты минуешь заброшенный, покосившейся от времени сарай, небольшую рощицу с кривыми березками, проходишь мимо огромного, сломанного пополам дерева, после чего дорога резко поднимается вверх, и ты взбираешься на горку. Мост находится там, сколько я себя знаю. Он не то, чтобы прокинут над речкой, скорее, соединяет два противоположных берега, потому что они довольно круты — от верхней точки моста до каменистого дна примерно четыре этажа среднестатистической многоэтажки. Это довольно высоко. Особенно, когда вам восемь лет.
Мы забегаем на мостик (по-другому и не скажешь, потому что он узкий и старый) и останавливаемся по центру. Анька приподнимается на цыпочки, перегибается через перила и плюет вниз. Прозрачная слюна летит вниз и бесшумно вклинивается в бурлящий поток под нашими ногами. Речка маленькая, но течет быстро, словно торопится куда-то успеть, прежде чем высохнет окончательно. Звук струящейся воды, вспениваемой острыми камнями, успокаивает. Я буду помнить этот звук всю жизнь.
Страница 42 из 50
