Очень больно потерять единственного друга. Но если судьба захотела растоптать, она не сделает скидку на возраст, не примет во внимание, насколько человек любим — она вырвет его из вашего сердца, оставив вас корчиться от боли. Она перешагнет через вас, ухмыльнется и брезгливо швырнет в лицо кипу воспоминаний — ярких, теплых, — чтобы вы помнили эту боль всю жизнь, и будет смеяться, глядя, как в приступе ярости вы проходите мимо тех, кто сумел полюбить вас искалеченным. История о двух девочках и человеческой подлости. О том, как легко сломать человеческую жизнь… и как сильно можно любить сломанных. Содержит нецензурную брань.
184 мин, 41 сек 1879
На улице пасмурно — низкие тучи — огромным покрывалом над головой, а воздухе пахнет дождем. Скоро польет. Мои ноги раскачивают качели, а тело становится маятником, нежась в объятьях гравитации, которая то отпускает меня на сотые доли секунды, то снова притягивает, давая почувствовать свой вес в полной мере. Я чувствую себя крохотным пауком — я раскинула сеть из тонких, незаметных глазу паутинок, и жду свою бабочку. В моих руках — музыка, и она придает этим семи утра совершенно незабываемую окраску — темно-серые тучи с востока и под ними зелень деревьев, кустарников и травы становится невыносимо зеленой, словно каждый листочек, каждая веточка и травинка подсвечены изнутри, превращаясь в изумруды. Ветер приносит запахи цветов, смешанных с подступающей грозой, и приятно ласкает кожу прохладным прикосновением.
Моя бабочка появляется в начале восьмого — порхает под «нектаром» который слегка сбивает её ориентиры, а потому крылья у неё еле заметно заплетаются, что, впрочем, никак не мешает ей посматривать по сторонам, и когда она залетает во внутренний двор и видит меня, её лицо расплывается в улыбке:
— Привет, Хома.
Я улыбаюсь:
— Привет.
Нянька, открывает свой единственный глаз и устремляет взгляд на Кирилла, и откуда-то из-под качелей доносится слышимый только мне хруст позвонков.
Он тяжело дышит, а мне так больно, что я закрываю глаза. Боль и стыд расползаются по мне, как нефтяное пятно по поверхности океана — я чувствую пленку, покрывающее моё горло, заползающее в легкие — мне трудно дышать. Открываю глаза — Нянька корчится на потолке — ей тоже больно. Я смотрю, как извивается её черное тело, как оно дергается и выгибается. Я закусываю губу, чувствуя, что вот-вот заплачу. Господи, до чего же противно… Черная тварь прямо над нами раскрывает рот в безмолвном крике. Я раскрываю рот, пытаясь вздохнуть — его тяжесть душит меня. Даже вспомнить не могу, отчего завидовала «идолопоклонницам заднего сиденья». Мне стыдно. Кирилл на мне. Кирилл во мне, и то, что я чувствую его внутри себя, рождает во мне стыд. Стыд и боль. Он сжимает руку на моей заднице, прижимает её к себе ещё сильнее, забираясь в меня еще глубже. Я стискиваю зубы и жду, когда же всё это закончиться. Нянька выгибает голову, запрокидывает её назад, касаясь затылком собственного позвоночника, пальцы её рук свело судорогой, на лице застыла беззубая ярость. Я вцепляюсь в его спину. Его запах проник в каждую клеточку моего тела, я чувствую себя грязной. Он ускоряется, и боль парализует меня, вонзаясь иглами в мой живот. Я скулю. Нянька плачет. Кирилл уже ничего не соображает и думает, что мне хорошо, и впивается губами в мою шею, я все сильнее вцепляюсь в его плечи, пытаясь оттолкнуть огромное тело. Его быстрое, сильное дыхание жжет плечо. Черная тварь льнет к потолку, выгибая руки и ноги под неестественными углами. Я открываю глаза — Нянька поворачивается ко мне, и наши взгляды встречаются — боль, унижение, страх… Грубость рождает боль, подчинение рождает унижение, и только страх всегда сам по себе — он рождается из многого и многое порождает сам. Как огромная густая капля, Нянька стекает с потолка и расцветает за спиной Кирилла сотнями игл, распустившихся вокруг его головы сферой из тонких, рваных щупалец — они нацелены прямо на его голову. Он её не чувствует, не слышит — скорость выше, боль сильнее. Рот Няньки безмолвно кричит от отчаянья, а единственный глаз оживает предчувствием катастрофы, и где-то там, за пеленой мутного глаза, рождается смерть…
Все заканчивается быстро и резко — я даже не успеваю что-то сообразить. Кирилл замирает и шумно выдыхает, упираясь лбом в подушку прямо над моим ухом. Его дыхание быстро шелестит прямо над моим ухом, его тело сбрасывает обороты, его руки расслабляются. Он поднимает голову и целует меня в щеку, губы, шею, плечи. Кирилл нежен со мной, Кирилл ласков, а за его спиной искрит смерть, раскинув черные лапы — она ждет моего приказа. Мне противно — я отталкиваю его. Он выпускает меня, отпускает мое тело, разжимая тиски огромных рук, и ложится рядом со мной. Он и не подозревает, что в этой комнате нас трое. Он устало улыбается, а я стараюсь не смотреть на чудовище, что висит в полуметре от его лица.
— Честно говоря, я был уверен, что ты девственница, — улыбается он.
Забавно — я тоже так думала.
Выбегаю из его дома, словно за моей спиной — ад. В каком-то смысле так и есть.
С чего я решила, что мне это нужно? Зачем? Что это дало мне? Нет в этом ни романтики, ни сладости, ни близости — мы как были чужими, так чужими и остались. Только теперь я чувствую себя грязной и униженной. До чего же мерзко… Кто сказал, что это приятно?
Моя бабочка появляется в начале восьмого — порхает под «нектаром» который слегка сбивает её ориентиры, а потому крылья у неё еле заметно заплетаются, что, впрочем, никак не мешает ей посматривать по сторонам, и когда она залетает во внутренний двор и видит меня, её лицо расплывается в улыбке:
— Привет, Хома.
Я улыбаюсь:
— Привет.
Нянька, открывает свой единственный глаз и устремляет взгляд на Кирилла, и откуда-то из-под качелей доносится слышимый только мне хруст позвонков.
Он тяжело дышит, а мне так больно, что я закрываю глаза. Боль и стыд расползаются по мне, как нефтяное пятно по поверхности океана — я чувствую пленку, покрывающее моё горло, заползающее в легкие — мне трудно дышать. Открываю глаза — Нянька корчится на потолке — ей тоже больно. Я смотрю, как извивается её черное тело, как оно дергается и выгибается. Я закусываю губу, чувствуя, что вот-вот заплачу. Господи, до чего же противно… Черная тварь прямо над нами раскрывает рот в безмолвном крике. Я раскрываю рот, пытаясь вздохнуть — его тяжесть душит меня. Даже вспомнить не могу, отчего завидовала «идолопоклонницам заднего сиденья». Мне стыдно. Кирилл на мне. Кирилл во мне, и то, что я чувствую его внутри себя, рождает во мне стыд. Стыд и боль. Он сжимает руку на моей заднице, прижимает её к себе ещё сильнее, забираясь в меня еще глубже. Я стискиваю зубы и жду, когда же всё это закончиться. Нянька выгибает голову, запрокидывает её назад, касаясь затылком собственного позвоночника, пальцы её рук свело судорогой, на лице застыла беззубая ярость. Я вцепляюсь в его спину. Его запах проник в каждую клеточку моего тела, я чувствую себя грязной. Он ускоряется, и боль парализует меня, вонзаясь иглами в мой живот. Я скулю. Нянька плачет. Кирилл уже ничего не соображает и думает, что мне хорошо, и впивается губами в мою шею, я все сильнее вцепляюсь в его плечи, пытаясь оттолкнуть огромное тело. Его быстрое, сильное дыхание жжет плечо. Черная тварь льнет к потолку, выгибая руки и ноги под неестественными углами. Я открываю глаза — Нянька поворачивается ко мне, и наши взгляды встречаются — боль, унижение, страх… Грубость рождает боль, подчинение рождает унижение, и только страх всегда сам по себе — он рождается из многого и многое порождает сам. Как огромная густая капля, Нянька стекает с потолка и расцветает за спиной Кирилла сотнями игл, распустившихся вокруг его головы сферой из тонких, рваных щупалец — они нацелены прямо на его голову. Он её не чувствует, не слышит — скорость выше, боль сильнее. Рот Няньки безмолвно кричит от отчаянья, а единственный глаз оживает предчувствием катастрофы, и где-то там, за пеленой мутного глаза, рождается смерть…
Все заканчивается быстро и резко — я даже не успеваю что-то сообразить. Кирилл замирает и шумно выдыхает, упираясь лбом в подушку прямо над моим ухом. Его дыхание быстро шелестит прямо над моим ухом, его тело сбрасывает обороты, его руки расслабляются. Он поднимает голову и целует меня в щеку, губы, шею, плечи. Кирилл нежен со мной, Кирилл ласков, а за его спиной искрит смерть, раскинув черные лапы — она ждет моего приказа. Мне противно — я отталкиваю его. Он выпускает меня, отпускает мое тело, разжимая тиски огромных рук, и ложится рядом со мной. Он и не подозревает, что в этой комнате нас трое. Он устало улыбается, а я стараюсь не смотреть на чудовище, что висит в полуметре от его лица.
— Честно говоря, я был уверен, что ты девственница, — улыбается он.
Забавно — я тоже так думала.
Выбегаю из его дома, словно за моей спиной — ад. В каком-то смысле так и есть.
С чего я решила, что мне это нужно? Зачем? Что это дало мне? Нет в этом ни романтики, ни сладости, ни близости — мы как были чужими, так чужими и остались. Только теперь я чувствую себя грязной и униженной. До чего же мерзко… Кто сказал, что это приятно?
Страница 41 из 50
