Выстуженный декабрьскими заморозками, продуваемый северными ветрами, город укутался снегом, как ватным одеялом. Город укрылся мраком, как шерстяным покрывалом. Город спит. Улицы его пустынны и безмолвны. Ледяной ветер и хороводы снежной крупы правят бал на изогнутых брусчатых улочках.
25 мин, 20 сек 16268
Он бежит, чувствуя спиной бряцанье каблуков по брусчатке, шелест развевающейся меховой пелерины, тяжелое дыхание из-под маски.
Свист! И ржавый гарпун, миновав цель, лязгает о камень, высекая яркие искры.
«На помощь!» хочется крикнуть Франеку, но глотку и легкие заполняет морозный воздух. Вместо спасительного возгласа исторгает из самой грудины яростный кашель, сбивая дыхание, замедляя бег, заставляет согнуться пополам от боли.
А в следующий миг — треск, грохот! Бичами бьют по ушам револьверные выстрелы.
— Уходит! — вопит где-то над оглушенным ухом знакомый голос. — Слева, слева заходи!
Кто-то подхватывает Франека под мышки, помогает подняться, отряхивает от налипшего снега. В нос бьют резкие запахи — табака, дешевого одеколона и пороховой гари.
— Цел?! — взволнованно топорща тараканьи усы, осведомляется Гольц, тотчас отворачивается. — Эй, ты, сюда живо! А вы двое?! Не стоять столбами — Ружчикову помогите! Вот ведь зар-р-раза, похоже, опять упустили…
— Что происходит? — безуспешно пытаясь отдышаться, хрипит Франек.
— Хм, — дергает усом Гольц. — Прошу извинить за доставленные… хм… неудобства. Накладочка вышла, тас-с-сазать…
— Что за глупый с-спектакль?
В поле зрения появляется Ружичков — без шляпы, в распахнутом плаще, в окружении полицейских с фонарями. В одной руке у него револьвер, вторая прижата к боку.
— Ушел! Но корсет-то мой, ус китовый, а?! В третий раз спасаюсь! А, Гольц?! Каково?
— Раззявы, — цедит Гольц. — На живца и то… Рас-с-спустяи!
— Прошу извинить меня, — обращается Ружичков к Франеку. — За эту, не побоюсь сказать, вдохновенную импровизацию. Я, видите ли, не чужд актерства. Весьма люблю театр. Всяческий, так сказать, конферанс. А поскольку ваше алиби, да и не только… вызывало некоторые подозрения… Возникла такая идейка, что…
— Позвольте, но все это лишено смысла! — прерывает его Франек, наконец, овладев голосом. — Что за глупый маскарад? И этот!… Это… С гарпуном, кто это был?!
— А это, — хмыкает Гольц. — И был наш убийца. Тот, кто насадил на заостренное металлическое орудие с явными признаками ржавчины, предположительно гарпун, двух полицейских при исполнении, выпотрошил Коблигу и подвесил его на фонаре, прямо говоря, за собственные…
— Коллега! — умоляющим жестом прерывает Ружичков. — Главное, Франек, не это! Главное, что теперь вы у нас вне подозрений! По правде сказать, мне бы не доставило удовольствия арестовать вас. Тем более, рукопись ваша мне и впрямь понравилась.
— Ты снова сутулишься, прекрати скорей! — требует Фелиция, пока Франек освобождает ее из плена песцового манто.
Его Фелиция — Фелиция-вихрь. Едва получив письмо, примчалась из Берлина первым же поездом. И вот она здесь, перед ним, Фелиция-напор, Фелиция-Штурм-и-Натиск — щелкнула пудреницей, пробежалась по высоким скулам крошечной пуховкой, нетерпеливо повертела головой во все стороны, шелестя перьями на шляпке, вкрутила в мундштук папироску, щелкнула пальцами, подозвала официанта, уже листает меню, пуская к потолку дымные клубы…
У Франека голова идет кругом от этих дымных облаков с резким запахом гвоздики, и дух захватывает от ее способности делать столько дел сразу, и все с неизменной увлеченностью и азартом.
Официант уже застыл над ними истуканом, с невозмутимым выражением и полотенцем через плечо.
Фелиция заказывает глинтвейн.
— Принесите, пожалуйста, стакан молока, — просит Франек. — Коровьего, непастеризованного.
Брови официанта ползут вверх, нижняя губа оттопыривается. Он кивает и степенно удаляется.
— Теперь, когда он ушел, — Фелиция нетерпеливо хватает Франека за манжету. — Я хочу, чтобы ты еще раз рассказал мне все! Расскажи толком, по порядку, не упуская ни одной мелочи! Что за чертовщина тут творится?!
— Если бы я знал, — пожимает плечами Франек. — Все это… Будто затянувшийся дурной сон. Коблига, рукопись. Полицейские. Этот странный спектакль на площади. А главная кошмарная составляющая — Некто с ржавым гарпуном. Фелиция, ведь он, похоже, всерьез собирался убить меня!
— Послушай, мы во всем этом разберемся! Я с тобой, Франек. Я здесь. Волнения и тревоги позади!
— Если бы, — качает головой Франек, указывая ей за спину.
— Вот вы где! — голосит Макс.
Прическа и одежда его, по обыкновению, в беспорядке. А голос гремит сотней литавр, приковывая к столику Франека взгляды всех посетителей кафе.
С Максом вялый молодой человек с длинными нечистыми волосами, в свободной артистической блузе и бархатном берете. Под мышкой у него внушительных размеров папка. На лице его скучающе-унылая гримаса.
— Познакомьтесь, друзья! — громыхает Макс. — Это Штирски, книжный график! Я буквально только что рассказывал ему о работах Франека, и он очень заинтересован… Верно, Штирски?
Все с тем же вяло-обреченным выражением на мучного цвета лице, Штирски кивает.
— Для того чтобы тебя иллюстрировали, — с бледной улыбкой говорит Франек, обменявшись рукопожатиями. — Надо ведь, чтобы тебя начали издавать…
Свист! И ржавый гарпун, миновав цель, лязгает о камень, высекая яркие искры.
«На помощь!» хочется крикнуть Франеку, но глотку и легкие заполняет морозный воздух. Вместо спасительного возгласа исторгает из самой грудины яростный кашель, сбивая дыхание, замедляя бег, заставляет согнуться пополам от боли.
А в следующий миг — треск, грохот! Бичами бьют по ушам револьверные выстрелы.
— Уходит! — вопит где-то над оглушенным ухом знакомый голос. — Слева, слева заходи!
Кто-то подхватывает Франека под мышки, помогает подняться, отряхивает от налипшего снега. В нос бьют резкие запахи — табака, дешевого одеколона и пороховой гари.
— Цел?! — взволнованно топорща тараканьи усы, осведомляется Гольц, тотчас отворачивается. — Эй, ты, сюда живо! А вы двое?! Не стоять столбами — Ружчикову помогите! Вот ведь зар-р-раза, похоже, опять упустили…
— Что происходит? — безуспешно пытаясь отдышаться, хрипит Франек.
— Хм, — дергает усом Гольц. — Прошу извинить за доставленные… хм… неудобства. Накладочка вышла, тас-с-сазать…
— Что за глупый с-спектакль?
В поле зрения появляется Ружичков — без шляпы, в распахнутом плаще, в окружении полицейских с фонарями. В одной руке у него револьвер, вторая прижата к боку.
— Ушел! Но корсет-то мой, ус китовый, а?! В третий раз спасаюсь! А, Гольц?! Каково?
— Раззявы, — цедит Гольц. — На живца и то… Рас-с-спустяи!
— Прошу извинить меня, — обращается Ружичков к Франеку. — За эту, не побоюсь сказать, вдохновенную импровизацию. Я, видите ли, не чужд актерства. Весьма люблю театр. Всяческий, так сказать, конферанс. А поскольку ваше алиби, да и не только… вызывало некоторые подозрения… Возникла такая идейка, что…
— Позвольте, но все это лишено смысла! — прерывает его Франек, наконец, овладев голосом. — Что за глупый маскарад? И этот!… Это… С гарпуном, кто это был?!
— А это, — хмыкает Гольц. — И был наш убийца. Тот, кто насадил на заостренное металлическое орудие с явными признаками ржавчины, предположительно гарпун, двух полицейских при исполнении, выпотрошил Коблигу и подвесил его на фонаре, прямо говоря, за собственные…
— Коллега! — умоляющим жестом прерывает Ружичков. — Главное, Франек, не это! Главное, что теперь вы у нас вне подозрений! По правде сказать, мне бы не доставило удовольствия арестовать вас. Тем более, рукопись ваша мне и впрямь понравилась.
— Ты снова сутулишься, прекрати скорей! — требует Фелиция, пока Франек освобождает ее из плена песцового манто.
Его Фелиция — Фелиция-вихрь. Едва получив письмо, примчалась из Берлина первым же поездом. И вот она здесь, перед ним, Фелиция-напор, Фелиция-Штурм-и-Натиск — щелкнула пудреницей, пробежалась по высоким скулам крошечной пуховкой, нетерпеливо повертела головой во все стороны, шелестя перьями на шляпке, вкрутила в мундштук папироску, щелкнула пальцами, подозвала официанта, уже листает меню, пуская к потолку дымные клубы…
У Франека голова идет кругом от этих дымных облаков с резким запахом гвоздики, и дух захватывает от ее способности делать столько дел сразу, и все с неизменной увлеченностью и азартом.
Официант уже застыл над ними истуканом, с невозмутимым выражением и полотенцем через плечо.
Фелиция заказывает глинтвейн.
— Принесите, пожалуйста, стакан молока, — просит Франек. — Коровьего, непастеризованного.
Брови официанта ползут вверх, нижняя губа оттопыривается. Он кивает и степенно удаляется.
— Теперь, когда он ушел, — Фелиция нетерпеливо хватает Франека за манжету. — Я хочу, чтобы ты еще раз рассказал мне все! Расскажи толком, по порядку, не упуская ни одной мелочи! Что за чертовщина тут творится?!
— Если бы я знал, — пожимает плечами Франек. — Все это… Будто затянувшийся дурной сон. Коблига, рукопись. Полицейские. Этот странный спектакль на площади. А главная кошмарная составляющая — Некто с ржавым гарпуном. Фелиция, ведь он, похоже, всерьез собирался убить меня!
— Послушай, мы во всем этом разберемся! Я с тобой, Франек. Я здесь. Волнения и тревоги позади!
— Если бы, — качает головой Франек, указывая ей за спину.
— Вот вы где! — голосит Макс.
Прическа и одежда его, по обыкновению, в беспорядке. А голос гремит сотней литавр, приковывая к столику Франека взгляды всех посетителей кафе.
С Максом вялый молодой человек с длинными нечистыми волосами, в свободной артистической блузе и бархатном берете. Под мышкой у него внушительных размеров папка. На лице его скучающе-унылая гримаса.
— Познакомьтесь, друзья! — громыхает Макс. — Это Штирски, книжный график! Я буквально только что рассказывал ему о работах Франека, и он очень заинтересован… Верно, Штирски?
Все с тем же вяло-обреченным выражением на мучного цвета лице, Штирски кивает.
— Для того чтобы тебя иллюстрировали, — с бледной улыбкой говорит Франек, обменявшись рукопожатиями. — Надо ведь, чтобы тебя начали издавать…
Страница 4 из 8
