Выстуженный декабрьскими заморозками, продуваемый северными ветрами, город укутался снегом, как ватным одеялом. Город укрылся мраком, как шерстяным покрывалом. Город спит. Улицы его пустынны и безмолвны. Ледяной ветер и хороводы снежной крупы правят бал на изогнутых брусчатых улочках.
25 мин, 20 сек 16269
— Ерунда это все! — бодро вещает Макс, занимая место за столом, машет официанту. — Главное тебе держаться подальше от таких прощелыг, как Коблига! Царствие ему небесное… Верно я говорю?
— Верно, Макс, — вяло подтверждает Штирски, пытаясь пристроить папку под стулом.
Под окнами Франека играет шарманка. Монотонная, заунывная мелодия вплетается в симфонию всех тех звуков, что обычно так мешают сосредоточиться — обрывки разговоров, шарканье, кашель, звон посуды, шорохи. Шарманка ноет, перекрывая все.
Полчаса мучительной борьбы с самим собой, хождений по комнате взад и вперед, сотрясаний рук в безмолвном трагическом жесте и… Франек спускается вниз.
На шарманщике поношенный черный котелок, нечистые белые перчатки и черный костюм, расшитый галунами, изображающими голые ребра и мослы. Лицо его замотано белой тряпицей, являя образ из забытых снов — данс-макабр, танцующий скелет.
Франек кладет на крышку шарманки несколько монет:
— Скажите, этого вам хватит?!
Шарманщик прекращает играть. Молча пялится сквозь прорехи импровизированной маски.
— Я хочу сказать, этого хватит, чтобы вы откатили ваш инструмент ну… куда-нибудь подальше? И продолжали играть уже там?
— Вы что же, не узнаете меня? — скрипит незнакомый голос из-под тряпицы.
Франек не знает, что ответить.
— Что вы молчите, Гутфрейнд?
— Позвольте, но я не…
— Вы же не будете теперь отрицать, что вы Гутфрейнд?
— Но, собственно, я не…
— Вы работаете в конторе по страхованию несчастных случаев?
— Да.
— Расследование дел, связанных с травматизмом на производстве?
— Все верно, но я не…
— Из-за вас я потерял свою работу.
Проскрипев это каким-то преувеличенно дружелюбным, доверительным тоном, незнакомец удаляется. Скрипя колесами, неспешно катит свою облепленную лимонадными этикетками шарманку мимо Франека. Не удостоив его прощальным взглядом, медленно следует к повороту улицы и скрывается за ним.
Скованные судорогой изогнутые худые пальцы. Изломанные сколиозом и радикулитом спины. Припорошенные сигаретным пеплом клавиши пишущих машинок. Тусклые глаза, покрасневшие от бессонных ночей.
Писатели будто ждут.
Писатели застыли в ожидании моего прихода. И если я не остановлюсь теперь — они дождутся.
Я должен быть здесь, в ночи, оставаясь бдящим.
Когда писатели выходят за меловой круг — появляюсь я.
Там где буквы и шелест пожелтевших страниц — там я.
Но иногда нет.
Потому что я должен оставаться во тьме. Бдящим.
Искать, преследовать, следить, находить…
Нет, сегодня я не усну.
Писатели спят. Я бодрствую.
Захваленные, затисканные и зацелованные толпами поклонниц. Осыпанные лепестками роз, увенчанные лавровыми венцами. Сегодня Смерть подарит вам свой поцелуй.
Сегодня стрелка моего Компаса Талантов — острия моего гарпуна — укажет на вас.
Я человек-критика. Я человек-цензура. Я Чарли Криторз.
Сегодняшней ночью я хочу спросить только одно:
— Кто твой любимый писатель?
— Ну и запашок тут, прямо говоря…
— Как на скотобойне.
— Ты сам ему сообщишь? — дергает щекой Гольц. — Вы вроде подружились, а?
— Да брось, — Ружичков поддергивает форменные бриджи, присаживается на корточки. — Ты же его видел… Перепуган до чертиков. Сначала редактор. Потом это наше представление…
— А неплохой был план.
— Главное, что он сработал.
— Но ты ошибся с главным фигурантом.
— Ты только взгляни… Он в нем такой туннель проделал, что можно паровоз пропустить.
Гольц морщится, зажав в зубах сигарету, присаживается рядом с сослуживцем:
— Да-а-а уж… наша запасная версия, похоже, превратилась в основную? Все явно крутится вокруг одного человечка. Хотя он об этом, вероятно, и не подозревает. Ох уж мне эти творцы…
Они сидят на корточках рядом с телом массивного мужчины с встопорщенными моржовыми усами. Его маленькие глазки остекленели в выражении запредельного ужаса.
— Дамочка-с-косой так и крутится вокруг нашего Франека? Кем ему приходился этот жирдяй?
— Его непосредственный начальник. Господин Маржак. Очень ответственный, судя по личному делу, был сотрудник. Засиделся вот допоздна, по своему обыкновению… Тут-то за ним и пришла безносая. Прям на рабочем месте. Не завидная ли доля, коллега?
— Круг сужается, коллега, круг сужается.
— Так ты сам сообщишь ему? Или оставим это газетчикам?
— Та парочка агентов, что я к нему приставил, доложили мне час назад, что он сегодня опять на вечере у этого своего приятеля, театрала… Как его…
— Блума?
— У него.
— Ненавижу гребаных театралов, прямо говоря!
— Поедем к нему? Понаблюдаем. Все это началось с вечеринки у Блума… Как знать, вдруг наш убийца решит все там же и закончить? К примеру, сегодня…
— Схватываешь на лету, сынок. Я, кажется, вырастил себе достойную смену.
— Брось заливать, напарник. Или ты всерьез собрался дожить до пенсии, хе-хе-хе… Эй, вы двое! Скажите трупоедам, что могут забирать клиента. Осмотрите тут все хорошенько. А нам сегодня надо заскочить по еще одному адресу.
— Верно, Макс, — вяло подтверждает Штирски, пытаясь пристроить папку под стулом.
Под окнами Франека играет шарманка. Монотонная, заунывная мелодия вплетается в симфонию всех тех звуков, что обычно так мешают сосредоточиться — обрывки разговоров, шарканье, кашель, звон посуды, шорохи. Шарманка ноет, перекрывая все.
Полчаса мучительной борьбы с самим собой, хождений по комнате взад и вперед, сотрясаний рук в безмолвном трагическом жесте и… Франек спускается вниз.
На шарманщике поношенный черный котелок, нечистые белые перчатки и черный костюм, расшитый галунами, изображающими голые ребра и мослы. Лицо его замотано белой тряпицей, являя образ из забытых снов — данс-макабр, танцующий скелет.
Франек кладет на крышку шарманки несколько монет:
— Скажите, этого вам хватит?!
Шарманщик прекращает играть. Молча пялится сквозь прорехи импровизированной маски.
— Я хочу сказать, этого хватит, чтобы вы откатили ваш инструмент ну… куда-нибудь подальше? И продолжали играть уже там?
— Вы что же, не узнаете меня? — скрипит незнакомый голос из-под тряпицы.
Франек не знает, что ответить.
— Что вы молчите, Гутфрейнд?
— Позвольте, но я не…
— Вы же не будете теперь отрицать, что вы Гутфрейнд?
— Но, собственно, я не…
— Вы работаете в конторе по страхованию несчастных случаев?
— Да.
— Расследование дел, связанных с травматизмом на производстве?
— Все верно, но я не…
— Из-за вас я потерял свою работу.
Проскрипев это каким-то преувеличенно дружелюбным, доверительным тоном, незнакомец удаляется. Скрипя колесами, неспешно катит свою облепленную лимонадными этикетками шарманку мимо Франека. Не удостоив его прощальным взглядом, медленно следует к повороту улицы и скрывается за ним.
Скованные судорогой изогнутые худые пальцы. Изломанные сколиозом и радикулитом спины. Припорошенные сигаретным пеплом клавиши пишущих машинок. Тусклые глаза, покрасневшие от бессонных ночей.
Писатели будто ждут.
Писатели застыли в ожидании моего прихода. И если я не остановлюсь теперь — они дождутся.
Я должен быть здесь, в ночи, оставаясь бдящим.
Когда писатели выходят за меловой круг — появляюсь я.
Там где буквы и шелест пожелтевших страниц — там я.
Но иногда нет.
Потому что я должен оставаться во тьме. Бдящим.
Искать, преследовать, следить, находить…
Нет, сегодня я не усну.
Писатели спят. Я бодрствую.
Захваленные, затисканные и зацелованные толпами поклонниц. Осыпанные лепестками роз, увенчанные лавровыми венцами. Сегодня Смерть подарит вам свой поцелуй.
Сегодня стрелка моего Компаса Талантов — острия моего гарпуна — укажет на вас.
Я человек-критика. Я человек-цензура. Я Чарли Криторз.
Сегодняшней ночью я хочу спросить только одно:
— Кто твой любимый писатель?
— Ну и запашок тут, прямо говоря…
— Как на скотобойне.
— Ты сам ему сообщишь? — дергает щекой Гольц. — Вы вроде подружились, а?
— Да брось, — Ружичков поддергивает форменные бриджи, присаживается на корточки. — Ты же его видел… Перепуган до чертиков. Сначала редактор. Потом это наше представление…
— А неплохой был план.
— Главное, что он сработал.
— Но ты ошибся с главным фигурантом.
— Ты только взгляни… Он в нем такой туннель проделал, что можно паровоз пропустить.
Гольц морщится, зажав в зубах сигарету, присаживается рядом с сослуживцем:
— Да-а-а уж… наша запасная версия, похоже, превратилась в основную? Все явно крутится вокруг одного человечка. Хотя он об этом, вероятно, и не подозревает. Ох уж мне эти творцы…
Они сидят на корточках рядом с телом массивного мужчины с встопорщенными моржовыми усами. Его маленькие глазки остекленели в выражении запредельного ужаса.
— Дамочка-с-косой так и крутится вокруг нашего Франека? Кем ему приходился этот жирдяй?
— Его непосредственный начальник. Господин Маржак. Очень ответственный, судя по личному делу, был сотрудник. Засиделся вот допоздна, по своему обыкновению… Тут-то за ним и пришла безносая. Прям на рабочем месте. Не завидная ли доля, коллега?
— Круг сужается, коллега, круг сужается.
— Так ты сам сообщишь ему? Или оставим это газетчикам?
— Та парочка агентов, что я к нему приставил, доложили мне час назад, что он сегодня опять на вечере у этого своего приятеля, театрала… Как его…
— Блума?
— У него.
— Ненавижу гребаных театралов, прямо говоря!
— Поедем к нему? Понаблюдаем. Все это началось с вечеринки у Блума… Как знать, вдруг наш убийца решит все там же и закончить? К примеру, сегодня…
— Схватываешь на лету, сынок. Я, кажется, вырастил себе достойную смену.
— Брось заливать, напарник. Или ты всерьез собрался дожить до пенсии, хе-хе-хе… Эй, вы двое! Скажите трупоедам, что могут забирать клиента. Осмотрите тут все хорошенько. А нам сегодня надо заскочить по еще одному адресу.
Страница 5 из 8
