Выстуженный декабрьскими заморозками, продуваемый северными ветрами, город укутался снегом, как ватным одеялом. Город укрылся мраком, как шерстяным покрывалом. Город спит. Улицы его пустынны и безмолвны. Ледяной ветер и хороводы снежной крупы правят бал на изогнутых брусчатых улочках.
25 мин, 20 сек 16270
Блум, известный всему городу сумасброд, библиофил и театрал, радушно встречает гостей у ворот своего особняка. Это худощавый остроносый господин с моноклем, в алом шелковом халате поверх костюма и бархатной феске с кисточкой.
Круг присутствующих достаточно узок, чтобы за вечер удалось уделить внимание увлечению каждого — будь то разыгранные по ролям короткие скетчи, бодрящие как бенедиктин, или свежеиспеченные отрывки повестей, или конфетная россыпь стихов или расставленные по стульям холсты, на иных из которых даже не успела просохнуть краска.
Но круг этот слишком широк для человека, что привык еженощно запираться в своей комнатке от мира и от людей, писать запутанные истории, вновь и вновь путешествуя за зыбкую границу реальности.
Франек сидит в углу в глубоком кресле, вдали от литературных диспутов, неиссякаемой канонады шуток и неисчерпаемой чаши с пуншем. Поближе к потрескивающим в камине поленьям.
Его не назвать душой компании. Но оставаться одному в такой вечер — это слишком.
Сегодня у Блума присутствует практически весь круг его знакомых. Даже увязавшийся из любопытства Гутфрейнд. Анекдоты его имеют большой успех. Макс обменивается остротами с Фелицией. Та хохочет, далеко запрокидывая голову. Штирски, по-прежнему в бархатном берете и блузе, вяло поедает кусок фруктового торта.
Франек думает про пределы магического круга. Способны ли они вместить тех, кто находится в комнате? Защитить от Зла, что разгуливает рука об руку с метелью во мраке за окном? Не успели ли крупицы, зерна этого Зла, уже проникнуть сюда?
Вместе с блеском каминного пламени в глазах Франека возникает застывшая Конструкция, где решены все вопросы, сказаны все «да» и«нет». Нелепо и бессмысленно бояться или пытаться бежать. И все, по большому счету, лишено смысла.
И это отчаяние, что гложет, пополам рвет душу… Именно оно вселяет уверенность. Предчувствие Большой Беды, надвигающейся из-за горизонта. Оно помогает определить свою настоящую цель.
Франек встает из кресла и отправляется туда, где вокруг пуншевой чаши вращаются разговоры и жизнь.
— Фелиция, нам надо поговорить… И, если это возможно, наедине.
— Так давай, теперь спрыгивай…
— Ух! Что у него тут растет? Мне что-то впилось…
— Это шиповник. Хотя… Попробуй разберись в эдакой темени!
— Никаких фонарей! Рано… Я, прямо говоря, весь в этом снегу, зар-р-раза…
— Надеюсь, у этого Блума нет сторожевых собак? Еще не хватало, чтобы какая-нибудь псина отхватила мне кусок задницы посреди этого бельведера.
— Куда хуже, Ружичков, когда какая-нибудь псина отхватывает кусок твоего сердца. И сбегает с гребаным акробатом за границу!
— Да забудь про нее, Гольц! Сколько можно… И, по правде сказать, она мне никогда особо не нравилась.
— Это после всех тех комплиментов, которые ты ей говорил? Ох уж она от них, помню, таяла!
— Просто светский этикет, Гольц, ничего больше. Если помнишь, я получил изрядное образование.
— Ну да, гребаный умник… Ы-ых! Что за…
— Эй, ты куда это? Давай-ка вставай, сейчас… Ага, я тяну-тяну…
— Споткнулся, зар-р-раза… Даже не знаю, тут какая-то… Коробка что ли…
— Вроде как рычаг торчит? Я крутану?
Заунывная мелодия шарманки разносится над погруженным в зимнюю дремоту садом Блумовского особняка.
— Эт-то еще что такое?
— Агенты докладывали, какой-то шарманщик постоянно ошивается возле дома нашего Франека.
— Мы его версию отрабатывали?
— Не наш клиент. Обычный калека. Просто тихий сумасшедший. Отдел, которым заправлял покойный Маржак, оставил его без страховки по травматизму. А прицепился он почему-то именно к…
— Нашему Франеку!
— Не нравится мне все это, прямо говоря! Как бы нам… Как бы нам, коллега, не напороться на…
Морозный воздух пополам раскалывает короткий свист.
Гольц, хрипя, поводит руками, прибитый к стволу дерева гарпуном.
— Напоролся, — облаченный в подбитую мехом пелерину незнакомец улыбается черным провалом греческой маски.
— Ах, ты… — Ружичков выхватывает револьвер.
Незнакомец в маске мощным ударом выбивает револьвер из руки полицейского. Бьет коленом в пах. Ружичков, согнувшись пополам, падает на снег.
Его противник одним рывком выхватывает гарпун, освобождая Гольца. Хрипя, тот съезжает спиной по древесному стволу и затихает.
Незнакомец нацеливает свой гарпун на Ружичкова, который пытается встать, хватаясь за палисадник клумбы.
Одним точным ударом острие гарпуна бьет в голову, и полицейский падает навзничь, раскинув руки.
Человек в черном говорит:
— Страйк.
Человек в черном, хрустя по снегу каблуками начищенных штиблет, направляется к дому.
Оборвав себя на полуслове, Франек замирает, глядя в глаза Фелиции. В них застыли слезы.
— Ты слышала? Будто шарманка заиграла? Там, в парке… Вот странно.
— Франек! Опомнись, какая еще… После всего того, что ты наговорил… Я ухожу!
Круг присутствующих достаточно узок, чтобы за вечер удалось уделить внимание увлечению каждого — будь то разыгранные по ролям короткие скетчи, бодрящие как бенедиктин, или свежеиспеченные отрывки повестей, или конфетная россыпь стихов или расставленные по стульям холсты, на иных из которых даже не успела просохнуть краска.
Но круг этот слишком широк для человека, что привык еженощно запираться в своей комнатке от мира и от людей, писать запутанные истории, вновь и вновь путешествуя за зыбкую границу реальности.
Франек сидит в углу в глубоком кресле, вдали от литературных диспутов, неиссякаемой канонады шуток и неисчерпаемой чаши с пуншем. Поближе к потрескивающим в камине поленьям.
Его не назвать душой компании. Но оставаться одному в такой вечер — это слишком.
Сегодня у Блума присутствует практически весь круг его знакомых. Даже увязавшийся из любопытства Гутфрейнд. Анекдоты его имеют большой успех. Макс обменивается остротами с Фелицией. Та хохочет, далеко запрокидывая голову. Штирски, по-прежнему в бархатном берете и блузе, вяло поедает кусок фруктового торта.
Франек думает про пределы магического круга. Способны ли они вместить тех, кто находится в комнате? Защитить от Зла, что разгуливает рука об руку с метелью во мраке за окном? Не успели ли крупицы, зерна этого Зла, уже проникнуть сюда?
Вместе с блеском каминного пламени в глазах Франека возникает застывшая Конструкция, где решены все вопросы, сказаны все «да» и«нет». Нелепо и бессмысленно бояться или пытаться бежать. И все, по большому счету, лишено смысла.
И это отчаяние, что гложет, пополам рвет душу… Именно оно вселяет уверенность. Предчувствие Большой Беды, надвигающейся из-за горизонта. Оно помогает определить свою настоящую цель.
Франек встает из кресла и отправляется туда, где вокруг пуншевой чаши вращаются разговоры и жизнь.
— Фелиция, нам надо поговорить… И, если это возможно, наедине.
— Так давай, теперь спрыгивай…
— Ух! Что у него тут растет? Мне что-то впилось…
— Это шиповник. Хотя… Попробуй разберись в эдакой темени!
— Никаких фонарей! Рано… Я, прямо говоря, весь в этом снегу, зар-р-раза…
— Надеюсь, у этого Блума нет сторожевых собак? Еще не хватало, чтобы какая-нибудь псина отхватила мне кусок задницы посреди этого бельведера.
— Куда хуже, Ружичков, когда какая-нибудь псина отхватывает кусок твоего сердца. И сбегает с гребаным акробатом за границу!
— Да забудь про нее, Гольц! Сколько можно… И, по правде сказать, она мне никогда особо не нравилась.
— Это после всех тех комплиментов, которые ты ей говорил? Ох уж она от них, помню, таяла!
— Просто светский этикет, Гольц, ничего больше. Если помнишь, я получил изрядное образование.
— Ну да, гребаный умник… Ы-ых! Что за…
— Эй, ты куда это? Давай-ка вставай, сейчас… Ага, я тяну-тяну…
— Споткнулся, зар-р-раза… Даже не знаю, тут какая-то… Коробка что ли…
— Вроде как рычаг торчит? Я крутану?
Заунывная мелодия шарманки разносится над погруженным в зимнюю дремоту садом Блумовского особняка.
— Эт-то еще что такое?
— Агенты докладывали, какой-то шарманщик постоянно ошивается возле дома нашего Франека.
— Мы его версию отрабатывали?
— Не наш клиент. Обычный калека. Просто тихий сумасшедший. Отдел, которым заправлял покойный Маржак, оставил его без страховки по травматизму. А прицепился он почему-то именно к…
— Нашему Франеку!
— Не нравится мне все это, прямо говоря! Как бы нам… Как бы нам, коллега, не напороться на…
Морозный воздух пополам раскалывает короткий свист.
Гольц, хрипя, поводит руками, прибитый к стволу дерева гарпуном.
— Напоролся, — облаченный в подбитую мехом пелерину незнакомец улыбается черным провалом греческой маски.
— Ах, ты… — Ружичков выхватывает револьвер.
Незнакомец в маске мощным ударом выбивает револьвер из руки полицейского. Бьет коленом в пах. Ружичков, согнувшись пополам, падает на снег.
Его противник одним рывком выхватывает гарпун, освобождая Гольца. Хрипя, тот съезжает спиной по древесному стволу и затихает.
Незнакомец нацеливает свой гарпун на Ружичкова, который пытается встать, хватаясь за палисадник клумбы.
Одним точным ударом острие гарпуна бьет в голову, и полицейский падает навзничь, раскинув руки.
Человек в черном говорит:
— Страйк.
Человек в черном, хрустя по снегу каблуками начищенных штиблет, направляется к дому.
Оборвав себя на полуслове, Франек замирает, глядя в глаза Фелиции. В них застыли слезы.
— Ты слышала? Будто шарманка заиграла? Там, в парке… Вот странно.
— Франек! Опомнись, какая еще… После всего того, что ты наговорил… Я ухожу!
Страница 6 из 8
