Выстуженный декабрьскими заморозками, продуваемый северными ветрами, город укутался снегом, как ватным одеялом. Город укрылся мраком, как шерстяным покрывалом. Город спит. Улицы его пустынны и безмолвны. Ледяной ветер и хороводы снежной крупы правят бал на изогнутых брусчатых улочках.
25 мин, 20 сек 16271
Отвернувшись, шурша юбками, она порывисто покидает застекленную террасу. Место, ставшее сценой для тягостного монолога, который Франек столько раз прокручивал в голове, и лишь теперь осмелился произнести вслух. Одним духом. Все, что должен был сказать. Глядя в распахнутые глаза цвета осеннего неба, и с замиранием сердца отмечая, как с каждой новой фразой они наполняются влагой.
Фелиция скрывается в глубине дома. Там, где звучит смех и горит свет. А Франек, зябко кутаясь в хозяйский плед, остается один, на скудно освещенной веранде. Смотрит на размытый синими декабрьскими сумерками сад, на присыпанные снегом клумбы, частокол плодовых деревьев, между которыми…
Между деревьями медленно движется темный силуэт. Подойдя к самой веранде, останавливается по ту сторону стекла.
Греческая маска улыбается застывшей улыбкой из-под надвинутого капюшона. Фигура безмолвно указывает острием гарпуна на Франека.
А затем продолжает свой путь — к лестнице, к парадному входу.
Сбросив плед на пол, Франек бежит — следом за Фелицией. Словно опровергая собственную мысленную Конструкцию. Попытаться остановить, попытаться изменить… Даже если смысла нет — попытаться встать на пути Зла!
— Что у тебя с лицом, Франек? Приведение увидел?
Он стоит на одном конце крыши, а я на другом. Маленький слабый человечек по имени Франек Кавка. Кольни его чуть-чуть — и он лопнет, как кровавый пузырь.
Я стою напротив него. Я — Чарли Криторз, человек-процесс, человек-Действие, человек-Охота.
Он говорит:
— Зачем?! Зачем ты делаешь это?
Он все время отстает на шаг.
Я успел пройти через весь дом, прежде чем он нагнал меня.
Я быстро и умело работаю гарпуном. Разбиваю черепа, ломаю ребра, выкручиваю кишки, пробиваю и потрошу. Пробиваю и потрошу.
Я Чарли-Криторз, Человек-Острие.
Смешной человечек Франек не может понять, какой у меня мотив. Зачем вся эта кровь, все эти смерти… Видите ли, ему нужен мотив!
Холодный ветер пробирает до костей, а я уже сбросил свой черный плащ с меховым подбоем, сбросил свою маску античного трагика.
Но гарпун по-прежнему при мне. Я по-прежнему Ч. К.
И острие моего гарпуна упирается в пульсирующую жилку на шее женщины, от которой этот дурачок Франек сам же и отказался.
Я не тянул его за язык. А теперь он хочет все повернуть вспять.
Выбор сделан, дружок.
Не сам ли ты говорил, что твое писание — молитва? Что тебе необходимо одиночество? Что все то, что было тобой создано — выросло из этого твоего одиночества?
Этим я могу обеспечить тебя сполна, дружок.
Мой разящий клинок отражает лунные блики, я веду им по хрупкой оградке, отделяющей край крыши от заполненной морозным туманом пустоты. Гарпун скрежещет, роняя вниз, во тьму, крошечные яркие искорки.
Он идет по крыше, навстречу мне, и кровельная жесть громыхает и дребезжит под его шагами.
Он называет меня по имени. Это мое старое имя. Еще недавно мы все вместе сидели внизу, потягивая неплохой пунш. Смеялись над шутками, обсуждали стихи.
А потом я снял маску. И стал самим собой — стал Чарли-с-гарпуном.
Даже рыба кричит, если ее насадить на гарпун. А эти, внизу… кричали громко.
Он идет прямо на меня, смотрит мне в глаза.
— Смешно, — говорит он. — Ты оснастился для этого мира.
Его девица перестала кричать и плакать, теперь только жадно хватает морозный воздух, боясь двинуть шеей — я крепко держу рукой, ее холодит зазубренная ржавая сталь гарпуна.
— Видел, там, в коридоре, — спрашиваю я. — своего приятеля Макса? Неправда ли, хорошо прикололся?
А он говорит своей подружке:
— Не бойся, Фелиция! Может в смерти и наше спасение… но не в этой. Не сегодня.
— Эй, обрати-ка на меня внимание, — говорю я, прижимая гарпун так, чтоб на шее пленницы выступила капелька крови. — Некоторые насаждают грамотность… А я ее насаживаю!
Франек смотрит на меня взглядом вечного страдальца. Как же я ненавижу это в нем! Смотрит глазищами в темных тенях, разлепляет бледные губы, говорит мне, будто совсем не боится:
— Тени не гасят солнце.
— Да наткнись уже! — не выдерживаю я.
Я отбрасываю его подружку — ей займусь позже. Кидаюсь прямо на него. Делаю один выпад, второй… Задеваю ржавой сталью за рукав его пиджака, он рвется с треском. Но не этот треск я сейчас хочу услышать…
Еще один шаг, ну же…
Крыша уходит из-под моих ног. Как же так? Это… Это неправильно. Целый кусок кровли с громовым грохотом обрывается вниз — в туман, в бездну.
Я замер на самом краю, нацелив гарпун в самое сердце моей добыче и…
Так не должно быть! Постой!
Франек балансирует на цыпочках, едва-едва удерживая равновесие, зажимая кровоточащую руку… Он замер напротив меня. Еще шаг — и мы оба рухнем вниз…
— Я Ангел Смерти, я ниспослан из адских бездн чтобы оборвать нить твоей жалкой жизни! — кричу я. — Ты не сможешь меня остановить… Не сможешь! Никогда!
Франек говорит:
— Ангелы не летают.
И резко ударяет ногой вперед… Меня! Бьет меня! Он, моя добыча, мой законный трофей… Ударяет меня ногой.
И я падаю в пустоту…
Старое еврейское кладбище — не самое удачное место для прогулки.
Фелиция скрывается в глубине дома. Там, где звучит смех и горит свет. А Франек, зябко кутаясь в хозяйский плед, остается один, на скудно освещенной веранде. Смотрит на размытый синими декабрьскими сумерками сад, на присыпанные снегом клумбы, частокол плодовых деревьев, между которыми…
Между деревьями медленно движется темный силуэт. Подойдя к самой веранде, останавливается по ту сторону стекла.
Греческая маска улыбается застывшей улыбкой из-под надвинутого капюшона. Фигура безмолвно указывает острием гарпуна на Франека.
А затем продолжает свой путь — к лестнице, к парадному входу.
Сбросив плед на пол, Франек бежит — следом за Фелицией. Словно опровергая собственную мысленную Конструкцию. Попытаться остановить, попытаться изменить… Даже если смысла нет — попытаться встать на пути Зла!
— Что у тебя с лицом, Франек? Приведение увидел?
Он стоит на одном конце крыши, а я на другом. Маленький слабый человечек по имени Франек Кавка. Кольни его чуть-чуть — и он лопнет, как кровавый пузырь.
Я стою напротив него. Я — Чарли Криторз, человек-процесс, человек-Действие, человек-Охота.
Он говорит:
— Зачем?! Зачем ты делаешь это?
Он все время отстает на шаг.
Я успел пройти через весь дом, прежде чем он нагнал меня.
Я быстро и умело работаю гарпуном. Разбиваю черепа, ломаю ребра, выкручиваю кишки, пробиваю и потрошу. Пробиваю и потрошу.
Я Чарли-Криторз, Человек-Острие.
Смешной человечек Франек не может понять, какой у меня мотив. Зачем вся эта кровь, все эти смерти… Видите ли, ему нужен мотив!
Холодный ветер пробирает до костей, а я уже сбросил свой черный плащ с меховым подбоем, сбросил свою маску античного трагика.
Но гарпун по-прежнему при мне. Я по-прежнему Ч. К.
И острие моего гарпуна упирается в пульсирующую жилку на шее женщины, от которой этот дурачок Франек сам же и отказался.
Я не тянул его за язык. А теперь он хочет все повернуть вспять.
Выбор сделан, дружок.
Не сам ли ты говорил, что твое писание — молитва? Что тебе необходимо одиночество? Что все то, что было тобой создано — выросло из этого твоего одиночества?
Этим я могу обеспечить тебя сполна, дружок.
Мой разящий клинок отражает лунные блики, я веду им по хрупкой оградке, отделяющей край крыши от заполненной морозным туманом пустоты. Гарпун скрежещет, роняя вниз, во тьму, крошечные яркие искорки.
Он идет по крыше, навстречу мне, и кровельная жесть громыхает и дребезжит под его шагами.
Он называет меня по имени. Это мое старое имя. Еще недавно мы все вместе сидели внизу, потягивая неплохой пунш. Смеялись над шутками, обсуждали стихи.
А потом я снял маску. И стал самим собой — стал Чарли-с-гарпуном.
Даже рыба кричит, если ее насадить на гарпун. А эти, внизу… кричали громко.
Он идет прямо на меня, смотрит мне в глаза.
— Смешно, — говорит он. — Ты оснастился для этого мира.
Его девица перестала кричать и плакать, теперь только жадно хватает морозный воздух, боясь двинуть шеей — я крепко держу рукой, ее холодит зазубренная ржавая сталь гарпуна.
— Видел, там, в коридоре, — спрашиваю я. — своего приятеля Макса? Неправда ли, хорошо прикололся?
А он говорит своей подружке:
— Не бойся, Фелиция! Может в смерти и наше спасение… но не в этой. Не сегодня.
— Эй, обрати-ка на меня внимание, — говорю я, прижимая гарпун так, чтоб на шее пленницы выступила капелька крови. — Некоторые насаждают грамотность… А я ее насаживаю!
Франек смотрит на меня взглядом вечного страдальца. Как же я ненавижу это в нем! Смотрит глазищами в темных тенях, разлепляет бледные губы, говорит мне, будто совсем не боится:
— Тени не гасят солнце.
— Да наткнись уже! — не выдерживаю я.
Я отбрасываю его подружку — ей займусь позже. Кидаюсь прямо на него. Делаю один выпад, второй… Задеваю ржавой сталью за рукав его пиджака, он рвется с треском. Но не этот треск я сейчас хочу услышать…
Еще один шаг, ну же…
Крыша уходит из-под моих ног. Как же так? Это… Это неправильно. Целый кусок кровли с громовым грохотом обрывается вниз — в туман, в бездну.
Я замер на самом краю, нацелив гарпун в самое сердце моей добыче и…
Так не должно быть! Постой!
Франек балансирует на цыпочках, едва-едва удерживая равновесие, зажимая кровоточащую руку… Он замер напротив меня. Еще шаг — и мы оба рухнем вниз…
— Я Ангел Смерти, я ниспослан из адских бездн чтобы оборвать нить твоей жалкой жизни! — кричу я. — Ты не сможешь меня остановить… Не сможешь! Никогда!
Франек говорит:
— Ангелы не летают.
И резко ударяет ногой вперед… Меня! Бьет меня! Он, моя добыча, мой законный трофей… Ударяет меня ногой.
И я падаю в пустоту…
Старое еврейское кладбище — не самое удачное место для прогулки.
Страница 7 из 8
