О свободе и привязанности

Было бы очень легко понять поведение Вальдеса именно так, как его — а заодно и поступки самого Кальдмеера — понимают все невольные свидетели: если между двумя адмиралами и есть родство душ, то упомянутые адмиралы решили, что долг превыше всего, они рождены врагами, и никакие метки на руках это не изменят, как бы сильно они этого ни хотели. Судьба посмеялась над ними, это жестоко и несправедливо, в другое время и в другом месте всё могло бы быть по-другому — но сейчас обстоятельства сложились именно так, и им остаётся только принять это и пережить. Это объяснение упрощает ситуацию, вычёркивая из уравнения метания и муки выбора, оставляя лишь один, простой и понятный путь. К сожалению, одной из привилегий, доступных родственным душам, является умение всегда понимать друг друга правильно. И Олаф каким-то образом — странно, смутно, скорее чувствуя это, чем осмысливая — понимает Ротгера именно правильно. Потому что Ротгер прекрасно осознаёт, что нет никакой измены родине в том, чтобы общаться со своей родственной душой. И даже когда Кальдмеер был пленником в его доме, а о родстве душ ни один из них не подозревал, Вальдес не видел ничего зазорного в том, чтобы беседовать с ним, или распивать вместе вино, или лечить его — а на общественное мнение ему было наплевать тогда, и наплевать сейчас. Но тогда Олаф был плененным проигравшим врагом — а сейчас он близкий человек, лишённый права выбирать, кем ему быть, с кем и где. Лишённый свободы. И потому Ротгер делает для Олафа то единственное, что сейчас кажется ему важным: пытается отпустить его на свободу.

Всё дело в том, что Кальдмеер старше Вальдеса. Ему уже доводилось привязываться к кому-то и терять свою семью: родственников и тех, кто был семьёй не про крови — свою команду. И он знает, что нельзя освободить человека от привязанности — и от боли, связанной с ней — так же легко, как освободить его из плена. Он знает, что свобода — отличная вещь, но человеческие отношения так не работают, они не подразумевают полной, абсолютной свободы — потому что абсолютная свобода подразумевает одиночество. Он знает, что привязанность к кому-то ограничивает свободу — и это не плохо, просто Бешеный пока не способен это принять, но всё нормально: он поймёт со временем, когда будет готов. И потому Олаф делает для Ротгера то единственное, что сейчас представляется для него возможным: не мешает ему.

Иногда Ротгер Вальдес ненавидит смеяться. Обычно ему это нравится: он смеётся, когда ему смешно и когда ему грустно; когда он весел и когда он зол; улыбается тем, кто ему симпатичен, и тем, кого он ненавидит. У него всегда находится смех на любой случай жизни: весёлый, жестокий, заразительный, сумасшедший, пугающий — какой угодно. Всё дело в том, что Бешеный привык жить стремительно и быстро, окунаясь прямо в водоворот событий, всегда стремясь оказаться в самой буре. И когда одно-единственное рукопожатие внезапно останавливает его в этом бесконечном движении, он оказывается не готов. Они стоят и смотрят друг другу в глаза всего несколько секунд — несколько вечностей, — а потом Ротгер неимоверным усилием заставляет себя разомкнуть руку, и Олаф уходит, а Вальдес остаётся просто стоять на месте, и он не готов к этому. Он чувствует себя рыбой, выхваченной из водоворота и брошенной на берег, птицей, парящей на ветру и внезапно оказавшейся там, где никакого ветра нет… Словно он всю жизнь двигался к центру бури так стремительно, что даже не задумывался о том, что там, в этом центре — а там оказалась полная тишина, без времени и без движения. Время сжимается, как пружина, и её отпускает, лишь когда Кальдмеер окончательно скрывается из вида. Тогда Вальдес слышит свой смех, но это неправильный, ломкий и резкий смех, какой случается с ним очень, очень редко — и этот смех ему не нравится, потому что смеяться им больно.