О свободе и привязанности

А потом ему подворачивается возможность исчезнуть из Хексберг — надолго исчезнуть, — и Ротгер пользуется этим. Только напоследок нужно завершить начатую кампанию по развеиванию подозрений вокруг личности родственной души Кальдмеера, и если это просто оправдание для того, чтобы хотя бы поговорить с ним в последний раз, никто об этом всё равно не узнает. Вальдес уезжает и последующие месяцы он слишком занят — старается быть слишком занят, — чтобы обращать внимание на противное тянущее ощущение где-то внутри. Как будто он слишком сильно натянул пристёгнутый к шее поводок и его вот-вот, как непослушную дворовую псину, потянут за этот поводок обратно, но он упрямо продолжает идти дальше, проверяя границы, на которые теперь простирается его когда-то бесконечная свобода. От мысли, что на самом деле ничьи руки этот воображаемый поводок не держат, и где-то там, на другом его конце, кто-то испытывает все те же самые неудобства, отчего-то совершенно не становится легче. Поэтому все лишние, мешающие мысли и чувства отбрасываются в сторону до окончания войны, и эта тактика прекрасно работает, пока война вдруг внезапно не заканчивается, а Ротгер не осознаёт, что находится вдали от моря уже очень, очень долго, и это ужасно неправильно.

Вечер, в который Ротгер Вальдес возвращается в Хексберг, должен стать последним вечером нахождения там же «гостей» — теперь уже ни в коем случае не пленников — из Дриксен: завтра они отправятся навстречу торжественной делегации из кесарии, прибывающей для подписания мирного договора. Завтра Олаф Кальдмеер отправится домой и будет волен воспользоваться подаренной ему свободой, как заблагорассудится. Ротгер не питает никаких иллюзий насчёт того, как долго протянет мирный договор между двумя вечно враждующими державами, и более чем уверен, что Олаф также не отличается склонностью к иллюзорному восприятию реальности. Это понимание и ещё давняя привычка всегда рубить с размаху, не жалея и не оглядываясь, в конце концов заставляют Вальдеса, едва успев показаться дома, отправиться к любимому обрыву над морем. Не туда, куда все обычно приходят потанцевать с девочками — нет, это его особенное, личное место, тщательно укрытое от посторонних глаз деревьями и кажущимся на первый взгляд неприступным скальным выступом. Ротгер нашёл его лет в десять, когда прятался от некстати нагрянувшей тётушки, вознамерившейся во что бы то ни стало «привести ребёнка в приличный вид». С того самого дня и до сих пор девочки были единственными, кто мог отыскать его здесь, и потому Бешеный, особо не таясь, стоит в полный рост на самом берегу обрыва, раскинув руки и позволяя ветру обдувать себя со всех сторон, и смеётся, громко и искренне. Как в день, когда из моря не вернулся отец; как в день, когда умерла мама; как в день, когда он должен был впервые выйти в море; как в день, когда он получил свой корабль; как он хотел бы сделать в день, когда узнал о гибели дядюшки Вейзеля, но был уже слишком далеко от Хексберг для этого. Внизу в красном закатном свете беснуется море, и Ротгеру кажется, что это — именно то, что ему сейчас больше всего нужно. До тех пор, пока одна из девочек, ласково растрепав ему волосы, не шепчет лёгким ветерком прямо в ухо:

— Твой якорь здесь.

А затем за спиной раздаются шаги.