О свободе и привязанности

Иногда кэцхен любят и ненавидят какого-нибудь человека. Это случается очень редко, потому что обычно люди не волнуют их вовсе: с некоторыми из них приятно потанцевать, с некоторыми можно танцевать дольше, чем с другими — но это всё временно и эфемерно, ведь люди и сами временны и эфемерны. Но иногда с кем-то из них хочется танцевать ещё, ещё и ещё — бесконечно, потому что этот кто-то — такой же, как они: лёгкий, свободный, резкий и непредсказуемый, будто ветер. И тогда они начинают любить его, а вслед за этой любовью приходит понимание, что он вовсе не такой же. Что он смертный. И тогда они ненавидят его так же страстно, как любят, потому что однажды — очень скоро, по меркам бессмертных существ — он оставит их вместе со всей их бессмертной любовью. Ротгера Бешеного Вальдеса кэцхен любят и ненавидят достаточно сильно, чтобы желать ему той же судьбы, что у них, и до самого конца не оставляют надежды, что однажды он перейдёт ту невидимую черту, что отделяет его от его же собственной человечности — и уж тогда они позаботятся о том, чтобы пути назад не было. А потом Бешеный обзаводится якорем. И кэцхен ненавидят их обоих, ведь теперь Вальдес никогда не будет принадлежать им. И кэцхен любят их обоих — странно, необъяснимо, потому что якорь совсем не похож на тех, с кем они обычно танцуют: якорь крепко стоит двумя ногами на земле, даже когда до этой земли — расстояние глубиной с море, и якорь крепко держит на этой земле Вальдеса, даже когда этот Вальдес готов совсем от неё оторваться и взлететь. Но якорь теперь — это неотъемлемая часть Бешеного, и потому кэцхен любят и его тоже, и потому они не сбрасывают его с опасного обрыва, как бы велико ни было искушение, а показывают дорогу. И остаются подслушивать — уже не потому, что любят или ненавидят, а потому, что от природы любопытны и жадны до человеческих эмоций.

«Я рад тебя видеть», — мог бы сказать Ротгер, но для этого сперва придётся повернуться и увидеть. Поэтому он спрашивает:

— Как ты меня нашёл? — хотя ответ ему уже известен.

— Кажется, одна из твоих ведьм меня проводила, — задумчиво отвечает Олаф, будто он не совсем уверен в чём-то из сказанного: то ли в том, что это была ведьма, то ли в том, что его хотели именно проводить к Вальдесу, когда вели за собой по узкой, едва заметной в сумерках тропинке вдоль крутого обрыва.

— Я думал, ты не можешь их видеть, — всё так же глядя на море, замечает Ротгер. Натянувшийся было до предела невидимый поводок вдруг исчезает, и Вальдес еще не совсем уверен, что ему с этим делать.

— Теперь, видимо, могу, — спокойно отвечает Олаф и усилием воли заставляет себя стоять на месте и не подходить ближе к замершему на самом краю обрыва Вальдесу. Не то чтобы он думает, будто Бешеный собирается оттуда сорваться. Просто ему самому нужно немного времени, чтобы привыкнуть к тому, что он снова может дышать — хотя он прекрасно понимает, что привыкать к этому не стоит, ведь завтра придётся отвыкать обратно. Они оба знают. Оба синхронно делают глубокий вдох. Ротгер резко разворачивается, а Олаф делает шаг вперёд, метки на руках обжигает холодным огнём, воздух заканчивается, все звуки исчезают, время на одно ужасное — восхитительное — мгновение замирает… И всё тут же возвращается обратно — и воздух, и звуки, и течение времени, но теперь, наконец, с правильной силой и мощностью, как будто до этого момента они, сами того не замечая, жили лишь вполсилы.

— Я надеялся, ты придёшь попрощаться, — негромко произносит Кальдмеер, когда пауза несколько затягивается.

Вальдес встряхивается, будто очнувшись, и широко улыбается:

— Не люблю прощания.

— И всё же в прошлый раз ты пришёл, — возвращает ему улыбку Олаф.

— И посмотри, что из этого вышло, — Бешеный с лёгким смешком демонстрирует метку на своей ладони.

С таким аргументом трудно поспорить, и Кальдмеер вдруг ловит себя на том, что смеётся в ответ: тихо, но легко и беззаботно, как умел, наверное, только в детстве. И как из всех знакомых ему взрослых, потрёпанных жизнью и войной людей, умел до сих пор только Ротгер Вальдес.

Они остаются там почти до утра: Вальдес болтает ногами над обрывом, рассказывает обо всём подряд и много смеётся; Олаф сидит возле самого края, рассказывает что-то в ответ и иногда тоже смеётся, но чаще просто улыбается. Им тепло и уютно рядом друг с другом, и ведьмы, сперва неслышно наблюдающие за происходящим, в конце концов, несколько раздражённо хлестнув порывом ветра напоследок, уходят от этого семейного тепла и уюта подальше: такие вещи им не по нутру. Кэцхен ещё возьмут своё, когда от тепла останется только воспоминание.