О свободе и привязанности

В город возвращаются перед самым рассветом: Кальдмееру едва-едва достанет времени, чтобы собрать вещи. Вальдес не любит прощания — и поэтому они не прощаются, до самых ворот ведя пустячную беседу, словно назавтра смогут снова встретиться и продолжить её с того момента, на котором остановились. Они могли бы обсудить более серьёзные вещи, чем десятилетней давности проделка Ротгера, едва не стоившая ему всей военной карьеры, или ставшие традицией дружеские розыгрыши, которыми было принято посвящать в члены команды новичков на Ноордкроне. Важные, тяжёлые вопросы, вроде того, как долго протянет мир между Талигом и Дриксен; как быстро Кальдмеер будет восстановлен в должности; и будет ли у них хоть одна возможность увидеться не в качестве врагов в тот краткий промежуток, пока страны будут отходить от одной войны и ещё не успеют замыслить другую — потому что, кажется, даже Руппи не достаёт наивности поверить в то, что мир сохранится надолго. Но никто из них не видит необходимости озвучивать вслух и без того понятные обоим вещи, поэтому они и болтают о пустяках, пока Олаф, наконец, не отворяет калитку и не идёт к дверям, кивнув легкомысленно взмахнувшему рукой в ответ Ротгеру. Он пытается пройти этот последний, самый трудный отрезок пути как можно быстрее, но слышит в спину:

— Олаф! — и замирает с не донесённой до двери рукой.

— Да?

— Мы с Рупертом обсуждали как-то возможность совместного путешествия в Седые Земли.

— Я помню, — идея эта тогда, учитывая военное положение, казалась чем-то на грани сумасшедшего бреда, а после, за всеми делами, несколько подзабылась. Руппи, по крайней мере, больше об этом не упоминал.

— Ты не хотел бы присоединиться?

Пока у нас есть для этого возможность.

Мир с Талигом долго не протянет. Но хотя бы несколько лет… Возможно, это время у них есть.

— Разумеется. В любое время.

Олаф, всё так же не оглядываясь, входит в дом. Он знает, что Вальдес за его спиной уже развернулся и уходит, и что он не придёт провожать «дорогих гостей». Но «дорогим гостям» это и не нужно.

Иногда судьба, кажется, просто ненавидит хорошие концовки. Поэтому, вместо того, чтобы связать души людей, которые могли бы расти и жить рядом, как братья, и затем идти в бой плечом к плечу и умирать друг за друга, иногда она связывает тех, кому приходится впервые встретиться по разные стороны баррикад, и иди в бой друг против друга, и умереть, возможно, от руки того, кто должен был стать лучшим другом и братом. Чтобы люди помнили, что судьба бывает слепа и жестока. Чтобы люди знали, что судьба всегда неумолима. Чтобы люди видели, как легко судьба может дать — и тут же отнять.

Но некоторым людям, в общем, плевать на планы судьбы. Ротгер Вальдес и Олаф Кальдмеер каждый раз расстаются — отпускают друг друга — словно бы навсегда, но только лишь затем, чтобы встретиться снова. И снова. И снова. Пускай хотя бы и в бою: они оба получали от этого противостояния немалое удовольствие и прежде, до знакомства, и не видят никакого смысла приниматься страдать по этому поводу теперь. И спустя ещё полтора десятилетия, одно совместное плавание, дюжину морских сражений и пять пленений (два из которых приходятся на Олафа и три — на Вальдеса, причём в последнее из них он напрашивается сам, да ещё и во время перемирия), наконец, окончательно принимают друг друга, как нечто незыблемое и постоянное, что никуда не денется и не исчезнет, даже если отпустить его на волю, не надеясь на новую встречу. Даже если новой встречи не будет вовсе. Они продолжают быть не-друзьями и сражаются друг с другом всерьёз, потому что иначе им нельзя. Они продолжают быть не-врагами и беспокоятся друг о друге всегда, потому что иначе они не могут. Они не ведут переписок и не передают тайных посланий, но умудряются влиять друг на друга, находясь порознь годами. И им обоим, в сущности, глубоко безразлично, что там было запланировано на этот счёт судьбой.