Обреченный

Ночь уходила нехотя, цепляясь клочьями тьмы за неровные стены домов. В одном из них, носившем, как и соседние, следы разрушения и пожара, лишь одна комната из многих осталась относительно нетронутой и была обитаемой. В синеве зарождающегося утра тихонько застонала во сне женщина, брыкнули от тесноты друг друга ногами и снова успокоенно засопели мальчики-близнецы. Хозяин дома, высокий, не старый еще, но уже сморщенный и седой грек, спал на спине, не шевелясь, точно убитый.

Вдруг он всем телом вздрогнул во сне, уловив слышный только ему суровый приказ:

«Вставай! Не время спать!» Изможденный мужчина не пошевелился. Ему показалось, что он едва лег, не проспал и нескольких минут. Да, для царя богов вечность — как один день, и сутки — как секунда. Разве ему объяснишь, что за столь короткие мгновения отдыха человек не успевает восстановить силы.

«Вставай, несчастный!» — вновь прозвучал голос в голове, уже настойчивее и с ноткой раздражения.

«Да, Великий!» — мысленно воскликнул вмиг объятый страхом мужчина и резко сел. Дыхание его прервалось, перед глазами завертелась разноцветная карусель. Близкая старость давала себя знать: с некоторых пор он уже не мог проворно вскакивать с постели. Проклиная про себя собственную неосторожность, он пригнул голову к коленям, пережидая, пока утихнет звон в ушах и в глазах прояснится.

Заворочалась рядом жена, тоже проснулась и с тревогой вгляделась в мужа:

— Что с тобой? Ты нездоров?

— Ничего страшного, просто голова закружилась. Сейчас пройдет.

— А зачем ты встаешь так рано? Солнце едва взошло.

— Откуда ты знаешь, ты ведь тоже спала.

— Я же говорила тебе, я умею чувствовать время. Даже лучше, чем часы на площади.

— Конечно, ты ведь у меня сокровище!

— Не заговаривай мне зубы. Куда ты собрался?

— Как обычно, дорогая… Сначала в каменоломни, а потом на Олимп.

— Ты еще никогда не поднимался в такую рань. В чем дело?

— Великий зовет меня! — благоговейным шепотом произнес муж.

— Ты совсем себя не жалеешь, целыми днями не бываешь дома, работаешь день и ночь. Мне горько видеть, как силы твои убывают. А теперь ты и сна себя лишил. Остановись! Ты растрачиваешь свою жизнь впусту… — Опомнись, замолчи! Одумайся! — со страхом вскричал муж, зажимая ей рот.

— Ты забыла о божьей каре?! Она не замедлит настигнуть тебя за подобные слова.

Жена отбросила его руку и тоже села на постели. Лицо ее помрачнело:

— А тебе не кажется, что мы и так уже достаточно наказаны? Все соседи смеются над нами и называют язычниками! Этот твой храм, что ты строишь для Зевса неизвестно зачем, съедает все наши деньги. А нашествие варваров?! Мы так и не оправились от него. Вместо того чтобы платить строителям, ты сам делаешь всю работу! И в городе поговаривают, будто враг снова приближается — это ли не кара?

— Довольно! — прервал ее муж.

— Я ухожу, чтобы не слышать твоих недостойных речей. Позаботься о том, чтобы дети не опоздали к учителю.

Он вылез из постели, поспешно натянул потрепанную одежду мастерового и вышел.

— Постой, куда ты! — закричала вслед жена.

— Не умылся, не дождался завтрака и с собою не берешь еды!

Но он даже не оглянулся.

Позже вспыльчивый мастер пожалел о своей горячности. Пока ослы тащили повозку к Олимпу, он успел проголодаться. Кусок козьего сыра, купленный у пастуха, только раззадорил аппетит. Он терпел, пока не почувствовал, что начинает слабеть от голода. Тогда он решил съездить за едой, но, едва разогнул спину, собираясь направиться к повозке, как в ушах у него раздалось:

«Почему ты уходишь?» — О Великий! — взмолился человек.

— Пощади! Я умираю от голода.

«Нет! Мне лучше знать, сколько продлится твоя жизнь. Сейчас ты не умираешь. Продолжай работу!» Мастер повиновался. Постепенно чувство голода отступило и почти забылось, только к вечеру он устал сильнее обычного. По дороге домой он остановился попить воды из родника, но холодная безвкусная влага не принесла облегчения, а лишь до боли усилила судороги пустого желудка. Скорчившись на повозке, человек от души сочувствовал своим тощим ослам: теперь он знал, что им частенько приходилось испытывать.

Когда он вошел, его домашние заканчивали поздний ужин. Глава семейства умылся с дороги и хотел присоединиться к ним, но неумолимый голос в голове, уже в который раз за этот день, опять приказал:

«Нет!» «За что, о Великий?!» — беззвучно возопил несчастный. Ответа не последовало — боги не обязаны объяснять смертному каждый свой поступок.

— Прости, дорогая! Извините, мальчики. Сегодня я не разделю с вами трапезу: я очень занят, — объявил мастер удивленной семье и, не дожидаясь их реакции, прошел в мастерскую.

Колеблющиеся огоньки светильников озарили неверным светом почти готовую работу: из заготовленных заранее каменных плит уже все, кроме двух последних, были покрыты письменами и рисунками. Преодолевая головокружение и дрожь в руках, мастер разметил первую из оставшихся плит линиями будущих строчек, сжал в руке резец и приготовился слушать.