Общество

На кухне сидел старичок с трубкой и пускал в потолок клубы дыма. Между ног у него стояло мусорное ведро. Новое. Которое Антон уже полгода собирался купить.

— Вы кто? — Оторопело спросил Антон.

— Как сюда попали?

Старик выбил трубку в ведро, вытащил из небольшого саквояжа свёрток и только после этого сказал.

— Я принёс вам это.

Антон поставил сумки с продуктами на пол, прошёл к столу и развернул тряпку. Там оказался пистолет. Тяжёлый, хорошо смазанный.

— Зачем он мне?

Где-то вдалеке раздался выстрел.

— О! — Старичок поднял вверх указательный палец. Браслет на руке сверкнул зелёным.

— Вот за этим. Очень легко пользоваться.

— Но я не хочу.

— Смотрите, вот это предохранитель.

— Дедушка старательно щелкнул рычажком.

— Обойма вставляется вот так. Справится даже ребёнок.

— Мне это не нужно.

— Попробовал Антон ещё раз.

— Держать на вытянутой руке, на спуск нажимать плавно, не дергая, отдача минимальная, женщины обычно двумя руками держат, а вы сможете одной… — Да я не нуждаюсь же!

— С двадцати метров практически невозможно промахнуться. Цельтесь в голову, сейчас многие носят бронежилеты.

— Знаете что! Проваливайте к чёртовой матери!

Старичок аккуратно завернул пистолет в тряпицу, положил в чемоданчик и медленно, не торопясь, направился к выходу. Стоя в дверях, Антон наблюдал, как старец аккуратно нажал кнопку вызова. Прежде чем шагнуть в лифт он обернулся и сказал наставительным голосом.

— Врачи вам не помогут. Нынче другие времена. Нынче я нахожу у дверей ключи и оружие. И не могу не сделать то, что требуют от меня окружающие.

К дежурному психиатру очереди не было. В маленьком, заваленном бумагами кабинетике, сидел бородатый мужчина лет сорока. Поблёскивая очками он сосредоточенно перебирал бумаги. Мельком взглянув на Антона, он спросил.

— За что объявили импичмент Клинтону?

— Э-э-э. За то, что он изменил своей жене.

— Он сел на единственный свободный стул и уставился на доктора, что-то было не так.

— А вот и нет.

— Врач взял листочек, пробежал его глазами и тут же порвал в мелкую труху.

— Он соврал под присягой, что он ей не изменял. А через несколько лет Буш соврал, что в Ираке нашли запрещенное оружие, и там развязали войну. Но никто не объявил ему импичмент. Почему?

— Где ваш браслет?

— А. Это? — Врач вытащил из кармана мерцающий красным браслет и положил его на стол.

— Вам повезло, у меня последний рабочий день. И я сваливаю. Почему у вас нет мыслепередатчика?

— Ну, как-то не хочется. У меня работа не очень связана с людьми.

— Ага.

— В очередную историю болезни врач смачно плюнул, после чего целиком отправил в шредер.

— Это и хорошо и плохо. Потому что ваши настроения улавливают, а вы чужие — нет. Хорошо, что вы не взяли пистолет, вас бы тогда грохнули прямо на улице. А того, кто это сделал — оправдали. Советую срочно сменить обстановку.

— Зачем?

— Вы в меньшинстве. Что говорит вам браслет, когда вы видите красный цвет?

— Что я социально опасен.

— А вот и нет. Говорит, что вы социально неприспособленны. Что вы в меньшинстве. И если бы вы имели мыслепередатчик, вы бы об этом знали.

— У меня есть работа, друзья, люди с которыми я общаюсь каждый день. Ещё вчера я был нормальным.

— А вы и остались нормальным. Просто кто-то хочет быть вне, а кто-то хочет быть внутри. Люди составляют общее мнение исходя из приоритетов. А приоритеты — это то, что движет каждым в отдельности.

— Врач, наконец, отложил бумаги и, сняв очки, внимательно посмотрел покрасневшими от долгого напряжения глазами на Антона.

— У меня дальнозоркость, не могу без них. Так вот. Никто не хочет, чтобы его на рынке обвешивали. И у тех, кто обвешивает, перестали покупать товар. Никто не хочет, чтобы ему продали нелицензионный товар. И целые торговые сети разорились. Но люди хотят делать зло, когда им это выгодно, и чтобы это им прощалось. Они хотят, чтобы их ошибки не замечали, им нужно, чтобы их неблаговидным поступкам никто не сопротивлялся. Дело даже не в уголовном кодексе или кодексе чести. Дело в том, что вы не готовы прощать и мириться с чужой подлостью.

— Да я вроде не мстительный.

— А кто говорит о мести? — Доктор грустно улыбнулся.

— Знаете, как моего сына приучали в церкви к тому, что нужно прощать? Им в классе раздали мытые картофелины и попросили на них написать имена тех, на кого у них обида. У моего парня набралось целое блюдо, а ему тогда было всего десять лет. И после этого ему дали пакет и сказали носить ЭТО с собой. Он и носил. Везде. В метро, в школе. А картофель начал портиться, гнить. Надо было выкинуть мешок при условии, что ты всех прощаешь. Мысль была проста, прощая, ты делаешь одолжение не другим, а в первую очередь себе. Так вот проблема в том, что он мешок тогда выбросил, а те, кто ходит по улицам города сейчас, носят мешки не выкидывая. Потому что не могут.

— А почему я в меньшинстве? Я такой же как все.