Объяснение

— Ох, Марк, прости. Когда я вернулась из Штатов, то солгала тебе.

Он почувствовал, как первые трещины пробежали по его ноющему сердцу.

Лаванда сделала шаг назад и достала крошечный фиал с бесцветной жидкостью.

— Я хочу, чтобы ты узнал, что на самом деле произошло. Сейчас я выпью Веритасерум, — заявила она, — и ты сможешь задать мне любой вопрос. Я знаю, что поступила глупо. Я знаю, что не должна была лгать.

Лаванда достала пробку, но не успела поднести фиал ко рту, как Марк выхватил его и швырнул через всю комнату. Фиал ударился о стену и разбился.

— Во имя Мерлина, что ты творишь, Лаванда? — сердито воскликнул он, глотая половину гласных.

Её фиалковые глаза были полны слёз и недоумения. Марк внимательно посмотрел на Лаванду. Сегодня была её смена, но вместо униформы на ней было надето свободное джинсовое платье. Её накрашенные глаза были припухшими — она плакала до того, как пришла к нему. На её пальце всё ещё было кольцо, которое он ей подарил в Лондоне, за день до её отъезда в Штаты. На шее висел кулон, купленный им на Рождество: серебряный ключик качался на серебряной цепочке на её груди.

— Сыворотка правды! — прокричал он на родном шотландском диалекте. — Выглядит, как вода, на вкус, как вода — откуда я знаю, что это не вода? К тому же ты вполне могла выпить антидот.

— Я… — начала Лаванда. Она была напугана. Марк никогда раньше не пугал её, и страха в её глазах ему хватило, чтобы успокоиться.

— Чёрт возьми, Лаванда, — сказал он. — Я хотел сказать, что… Мы помолвлены! Если ты… — он глубоко вздохнул и попытался усмирить свой акцент, — если ты меня любишь, то и так скажешь правду. А если ты не можешь этого сделать, как нам тогда быть вместе? Просто скажи мне: в статье написали правду? Ты выходила из его комнаты в его рубашке?

— Да, но…

Она не успела больше ничего сказать. Марк покачнулся и опёрся спиной о стену; гнев в его душе исчез, уступив место отчаянью; её слова проникли в самое сердце и словно раскололи его на куски. У него подкосились ноги; он медленно сполз на пол и обхватил голову руками. Марк слышал, как Лаванда опустилась возле него на колени, почувствовал её ладони на своих. Он глубоко, прерывисто вздохнул и оттолкнул её.

— Проклятье, — сказала она. — Это я во всём виновата.

— С этим трудно не согласиться, — пробормотал он сквозь пальцы, безуспешно пытаясь скрыть слёзы. — Чёрт возьми, Лаванда! Зачем всё это? Когда я сделал тебе предложение, ты могла просто сказать «нет».

— Ты всё неправильно понял. Я… — она умолкла, сделала над собой усилие и продолжила: — Я сказала «да», потому что хотела сказать «да». Потому что я люблю тебя, ненормальный придурок! Я не… мы не… Да, я поступила глупо, но всё же я не последняя идиотка. Я сказала, что солгала тебе. Это так, но я не спала с ним. Клянусь, это правда!

Марк потёр глаза ладонями и посмотрел в заплаканное лицо Лаванды.

— Рассказывай, — с тяжелым вздохом приказал он.

Сначала Хосе показался ей забавным. Он говорил ей «мэм» и открывал перед ней двери. Он повторял, какая она красивая. Он восхищался её причёской, её губами, глазами и носом. Он говорил комплименты, которые она никогда не слышала от Марка. Она помахала у него перед носом обручальным кольцом, но Хосе лишь отмахнулся и сказал с улыбкой:

— Он по другую сторону океана.

Она написал о нём в письме Марку, а Марк всё свёл к шутке. И вот теперь, в последний день её пребывания в Вашингтоне, Лаванда позволила Хосе пригласить себя в номер в отеле для «завершения вечера». Он обнимал её своей мускулистой рукой, более тяжёлой, чем рука Марка. Он был невысоким, не таким, как Марк. Хосе был ростом с Симуса.

Был вечер пятницы пятнадцатого февраля. Впервые за несколько лет Лаванда шла рука об руку с кем-то, кроме Марка. Это была его вина, с тайным злорадством говорила тёмная часть подсознания Лаванды. Марк сам был во всём виноват.

Предыдущим утром Лаванда проснулась от того, что в её номер доставили цветы — две дюжины роз. Она решила, что розы были от Марка, но открытка гласила: «Будь моей, ХВ». Лаванда спустилась к стойке регистратора. Марк даже не прислал ей поздравление! Он о ней забыл! И у неё было полное право забыть о нём. Так ему и надо!

Хосе угостил её вином, ужином и снова вином. Она еле держалась на ногах, но невнятный внутренний голос ей говорил, что она очень, очень пьяна и не должна этого делать. Эта мысль стала более отчётливой и наконец облеклась в слова:

— Я не должна этого делать, — сказал она.

— Ты такая красивая, Лаванда, — сказал Хосе. — Ты прекрасная английская роза, и ты заслужила одну ночь свободы, прежде чем навсегда связать себя с одним мужчиной.

Хосе открыл дверь в номер и пригласил Лаванду зайти.

— Бурбон? — спросил он, заходя следом. На секунду её одурманенный мозг удивился, зачем Хосе предлагает ей шоколадное печенье, но потом она вспомнила, что бурбоном американцы называют свой виски.