В представленном ниже тексте могут (но не обязательно будут) присутствовать элементы сюрреализма, абсурда и всякого рода эксперимента, полностью или частично несовместимые с имеющимися у некоторых читателей культурными традициями, религиозными воззрениями, этическими установками и представлениями о литературе и языке, как таковых.
17 мин, 19 сек 13144
— Веруем в землю правильно, веруем грабно и думно! Веруем сажно и взмучно! Веруем смычно! Веруем жжавно! Веруем! Веруем!
— ВЕРУЕМ!
— Дай, дай земля ж запротурная, дай уброжание нам лучёжное, дай как невгрыженность сдонную! Перетужно раздубь ты, земля, твоих робичей! Славу тугучную всмошно земле затвердим!
— ЗАТВЕРДИМ!
— Славу зычную непробойную!
— ЗАТВЕРДИМ!
— Славу ярую незаслонную!
— ЗАТВЕРДИМ!
— Славу взостренную запроломную!
— ЗАТВЕРДИМ!
— Славу всклычную раззуборую!
— ЗАТВЕРДИМ!
— Славу упахоченную раздубоженную!
— ЗАТВЕРДИМ!
— Как подгробный камень, как захворный стужень, как нагорбный рычень, как свербочный рубень!
— ЗАТВЕРДИМ! ЗАТВЕРДИМ ДО УПРЕЛИ НУТРОШНОЙ! ЗАТВЕРДИМ! ЗАТВЕРДИМ! ЗАТВЕРДИ-И-И-ИМ!
Повернувшись к яме и, безостановочно повторяя «Затвердим!» уже вразнобой, отчего голоса слились в клокочущий нечленораздельный гул, все начали вилами перекидывать муравейники в яму.
Поп, восклицая неистово: «Затвердим!» — вертелся на одном месте, по прежнему запрокинув голову кверху и глядя сквозь сито на Солнце.
Наконец, на краях ямы осталось лишь немного сора, а самой ямы, как и сидящего в ней цыгана, уже не было видно — на их месте возвышался один громадный муравейник.
У попа из рта и носа хлынула бурая пена. Он, упав как подкошенный, начал исступлённо перекатываться по земле, бешено размахивая руками и повсюду нанося ими наотмашь удары, при этом яростно выкликая что-то вовсе уже непонятное.
Старуха, запыхавшись, привела к самовару маленького мальчика, равнодушно таща того за руку, чуть ли её не выдёргивая из плеча ребёнка. Мальчик, едва не плача от боли, молчал — от испуга. Повинуясь немым угрозам старухи, он повернул рукоятку на самоварном носике. Из него на склон муравейника, подобно песку, посыпался, ярко искрясь, золотистый пепел. Падая на муравейник, он, как первый снег, тотчас таял.
Как только пепел в самоваре иссяк, земля под ногами дрогнула и стала против часовой стрелки раскручиваться вокруг муравейника.
Некоторые, не устояв, упали.
Внезапно, одновременно с сокрушительным громом, от которого внутри всё онемело, ослепляюще сверкнула молния.
Поп замер полностью обугленный. Вокруг него оседал зеленоватый дым.
Муравейник плавно сжался и резко, с отвратительным скрежетом, исторг из себя цыгана, которого подбросило почти до верхушки сосны.
На землю он рухнул рядом с муравейником, немного задев его противоположную от самовара сторону.
Цыган был без одежды и кожи. Мясо слабовато мерцало, подобно тлеющим углям. Ногти почернели и разбухли. Верхняя часть его черепа отсутствовала. Ноги срослись воедино.
Он всё ещё был жив.
Пётр подошёл к цыгану и, с трудом приподняв его, уткнулся лицом ему в срезанный затылок. Со стороны казалось, что Пётр поедает у цыгана мозги, но это было не так: в них он — искал своим языком.
Это продолжалось довольно долгое время.
Наконец, резко отклонившись от цыгана, Пётр повернул свою голову к толпе. В его зубах виднелся медный пятак, сиявший так, будто его только что отчеканили.
Глаза Петра излучали безграничное счастье. Он бегом понёсся к бричке и вытянулся, как рядовой по стойке смирно, перед Кузьмой Лукичом, слегка, однако, обозначив головой поклон.
Кузьма Лукич вынул из кармана белый платок, положил его на радостное лицо Петра, и только тогда уже принял у того пятак, ухватив его с обратной стороны ткани. Тщательно отерев монету вторым платком, Кузьма Лукич взял её, наконец, в руку и долго рассматривал, прежде чем спрятать в табакерку.
Довольно сощурившись и подкручивая свой ус, Кузьма Лукич деловито приступил к распоряжениям: «Этих на конюшню. Его в солдаты. С теми я сам потом потолкую. А тебе, друг мой, всё — как и обещал!».
Кузьма Лукич приставил ко лбу Петра внушительных размеров револьвер.
«Ваше сиятельство! Дозвольте нижайше просьбицу единую — а нельзя ли вот эдак наоборот? Уж больно я до этого дельца охотник великий»… — быстро протараторил Пётр.
«Отчего бы и не так? Ты ведь не против, душечка?» — обратился Кузьма Лукич к жене.
«Ах, свет мой, да пожалуй ведь так оно и лучше будет!» — мило прощебетала та в ответ.
«Ну что ж, будь по вашему! Я со временем в ногу иду, так что иного отнюдь не противник!» — милостиво согласился Кузьма Лукич.
Пётр, стараясь не позволять улыбке стать излишне широкой, поспешно повернулся к бричке спиной, теперь почти не стесняясь этого.
Кузьма Лукич вновь поднял револьвер, приставил его к затылку Петра и, громко откашлявшись, выстрелил.
Петра отбросило вперёд. Тело распласталось на земле с раскинутыми в стороны руками, словно пытаясь всю её обнять.
Раздался мелодичный звон.
Кузьма Лукич достал часы, посмотрел, и, удовлетворённо, заметил, не обращаясь ни к кому: «И как у них всё точно выходит! Ну кто бы мог подумать»….
— ВЕРУЕМ!
— Дай, дай земля ж запротурная, дай уброжание нам лучёжное, дай как невгрыженность сдонную! Перетужно раздубь ты, земля, твоих робичей! Славу тугучную всмошно земле затвердим!
— ЗАТВЕРДИМ!
— Славу зычную непробойную!
— ЗАТВЕРДИМ!
— Славу ярую незаслонную!
— ЗАТВЕРДИМ!
— Славу взостренную запроломную!
— ЗАТВЕРДИМ!
— Славу всклычную раззуборую!
— ЗАТВЕРДИМ!
— Славу упахоченную раздубоженную!
— ЗАТВЕРДИМ!
— Как подгробный камень, как захворный стужень, как нагорбный рычень, как свербочный рубень!
— ЗАТВЕРДИМ! ЗАТВЕРДИМ ДО УПРЕЛИ НУТРОШНОЙ! ЗАТВЕРДИМ! ЗАТВЕРДИМ! ЗАТВЕРДИ-И-И-ИМ!
Повернувшись к яме и, безостановочно повторяя «Затвердим!» уже вразнобой, отчего голоса слились в клокочущий нечленораздельный гул, все начали вилами перекидывать муравейники в яму.
Поп, восклицая неистово: «Затвердим!» — вертелся на одном месте, по прежнему запрокинув голову кверху и глядя сквозь сито на Солнце.
Наконец, на краях ямы осталось лишь немного сора, а самой ямы, как и сидящего в ней цыгана, уже не было видно — на их месте возвышался один громадный муравейник.
У попа из рта и носа хлынула бурая пена. Он, упав как подкошенный, начал исступлённо перекатываться по земле, бешено размахивая руками и повсюду нанося ими наотмашь удары, при этом яростно выкликая что-то вовсе уже непонятное.
Старуха, запыхавшись, привела к самовару маленького мальчика, равнодушно таща того за руку, чуть ли её не выдёргивая из плеча ребёнка. Мальчик, едва не плача от боли, молчал — от испуга. Повинуясь немым угрозам старухи, он повернул рукоятку на самоварном носике. Из него на склон муравейника, подобно песку, посыпался, ярко искрясь, золотистый пепел. Падая на муравейник, он, как первый снег, тотчас таял.
Как только пепел в самоваре иссяк, земля под ногами дрогнула и стала против часовой стрелки раскручиваться вокруг муравейника.
Некоторые, не устояв, упали.
Внезапно, одновременно с сокрушительным громом, от которого внутри всё онемело, ослепляюще сверкнула молния.
Поп замер полностью обугленный. Вокруг него оседал зеленоватый дым.
Муравейник плавно сжался и резко, с отвратительным скрежетом, исторг из себя цыгана, которого подбросило почти до верхушки сосны.
На землю он рухнул рядом с муравейником, немного задев его противоположную от самовара сторону.
Цыган был без одежды и кожи. Мясо слабовато мерцало, подобно тлеющим углям. Ногти почернели и разбухли. Верхняя часть его черепа отсутствовала. Ноги срослись воедино.
Он всё ещё был жив.
Пётр подошёл к цыгану и, с трудом приподняв его, уткнулся лицом ему в срезанный затылок. Со стороны казалось, что Пётр поедает у цыгана мозги, но это было не так: в них он — искал своим языком.
Это продолжалось довольно долгое время.
Наконец, резко отклонившись от цыгана, Пётр повернул свою голову к толпе. В его зубах виднелся медный пятак, сиявший так, будто его только что отчеканили.
Глаза Петра излучали безграничное счастье. Он бегом понёсся к бричке и вытянулся, как рядовой по стойке смирно, перед Кузьмой Лукичом, слегка, однако, обозначив головой поклон.
Кузьма Лукич вынул из кармана белый платок, положил его на радостное лицо Петра, и только тогда уже принял у того пятак, ухватив его с обратной стороны ткани. Тщательно отерев монету вторым платком, Кузьма Лукич взял её, наконец, в руку и долго рассматривал, прежде чем спрятать в табакерку.
Довольно сощурившись и подкручивая свой ус, Кузьма Лукич деловито приступил к распоряжениям: «Этих на конюшню. Его в солдаты. С теми я сам потом потолкую. А тебе, друг мой, всё — как и обещал!».
Кузьма Лукич приставил ко лбу Петра внушительных размеров револьвер.
«Ваше сиятельство! Дозвольте нижайше просьбицу единую — а нельзя ли вот эдак наоборот? Уж больно я до этого дельца охотник великий»… — быстро протараторил Пётр.
«Отчего бы и не так? Ты ведь не против, душечка?» — обратился Кузьма Лукич к жене.
«Ах, свет мой, да пожалуй ведь так оно и лучше будет!» — мило прощебетала та в ответ.
«Ну что ж, будь по вашему! Я со временем в ногу иду, так что иного отнюдь не противник!» — милостиво согласился Кузьма Лукич.
Пётр, стараясь не позволять улыбке стать излишне широкой, поспешно повернулся к бричке спиной, теперь почти не стесняясь этого.
Кузьма Лукич вновь поднял револьвер, приставил его к затылку Петра и, громко откашлявшись, выстрелил.
Петра отбросило вперёд. Тело распласталось на земле с раскинутыми в стороны руками, словно пытаясь всю её обнять.
Раздался мелодичный звон.
Кузьма Лукич достал часы, посмотрел, и, удовлетворённо, заметил, не обращаясь ни к кому: «И как у них всё точно выходит! Ну кто бы мог подумать»….
История ждёт вашей реакции
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить реакцию
Страница 4 из 5
