Одиночество

Из леса, из которого нет выхода.

Из мрака, что бесконечен и кажется свечением не существующего неба.

Она когда-нибудь не выдержит этого. И не вернется.

Почему возник лес? Откуда он…

Это началось после того, как запил муж. Он приходил домой не такой как обычно. Другой, странный; ищущий причину для раздора, грубости. Ищущий в ней признаки собственных неудач.

Как прилипчива эта картина… воспоминание о том, как рука наотмашь хлестко и одновременно с тяжелой резкостью врезается крупной и мозолистой ладонью ей в лицо, в левую щеку, отчего Марта теряет равновесие, а потом сознание. Может с этого момента стал видится лес? В глубоком сне, затем в полудреме и, наконец, чуть ли не наяву. С момента, в котором его рука вталкивает в ее мозг или сознание, или… (что у нее самое чувствительное?) маленькую, совсем крохотную частичку сумрака. Непонятный этот сумрак. Невсамделишный какой-то. Но — убийственный. От него подрагивает рука, что пристыла у горла. От него дрожат мелко и противно губы. Им склеены глаза, что не хотят совсем раскрываться. И сердце с натугой пытается разжаться, встрепенуться, дернуться, чтобы стукнуть в глухую стену жизни в очередной раз. И от глухого отзвука с той стороны сжимается снова; от жути, которую несет в себе СУМРАК.

«Я не рождалась такой… меня такой сделала жизнь».

Милый… тебе вкусно?

Она знает, что он ответит.

И она больше не спрашивает. Ни о чем.

Снега опять много. Ее взгляд соскальзывает с окна и останавливается на полупустой тарелке, в которой еще теплеет приготовленное с любовью и некоторым все-таки безразличием пюре. Гарнир из… что она там наготовила? Глаза Марты оставляют тарелку и смотрят почти пространно и с грустью на широкий лоб мужа, на его аккуратно зачесанные назад темные волосы. Крупный нос, волевой подбородок. Мужчина, которого мало…

Она тихо вздыхает и пятясь несколько шагов задом, поворачивается и уходит в комнату, чтобы занять свое потертое временем кресло. Перемены неизбежны. Если ждешь их. Если приближаешь причины. Но разве снег в пустоте ее взгляда причина для изменения? Обновления? Может родиться заново? Как это у некоторых людей получается «рождаться заново»? Как это…

Тишина. Какой же тихий все-таки вечер.

Она знает причину однообразности своего настоящего.

Она видела ее там, в лесу.

Но не успела понять…

Марта закрывает глаза.

Ее жизнь — сон. Она думает так сама. Она родилась, чтобы спать. Зачем ей рождаться еще?

Чушь…

Сияние.

Лес.

И где-то там, за границами видения, укрылась за тусклой пеленой дня трепещущая в отсыревшей от вечной влаги листве паутинка особого смысла. Рука тянется к ней, но проскальзывая меж мокрых веток («неужели был дождь? Это же СУХОЙ лес»…) проваливается в какую-то неожиданную пустоту. Рот Марты или той, кем она является в этом… (сне… сумраке?) мире, открывается сам собой и издает звук, который выворачивает внутреннее естество наружу. Или только так кажется… рука возвращается назад и лупит по этому рту с размаху, глаза удивленно и (растопырено, даже) расширено смотрят в меж лиственные провалы; она не может видеть своих глаз! Естественно. Но глаза смотрят в разные стороны. Она это подсознательно и не навязчиво знает. Где паутинка? — шепчет в исступлении ее скомканное как старая залежавшаяся тряпка нутро. Этой тряпкой протирали пыль. Нет. Этой тряпкой мыли отхожее место. Это там все, внутри. Тряпочные чувства. Изнеженность и гнет столпившихся у порога души бессмысленных фантазий на скучную тему «вот так это могло бы быть»…. А получилось как? А получилось что? Отпечаток мужней ладони в виде долго заживающей гематомы. Да и расплылось все — какой там отпечаток. Упала, конечно. Все падают. Со всеми бывает. Только не все уходят потом в «лес».

Она глотает кусочек воздуха. Но это же сон, так ведь? Поэтому, кусочек… ледяного и сытного. Жаль, здесь нет снега. Можно было бы понаблюдать и подумать о разном. О самом родном. Важном, наконец. О чем еще думать в скучные зимние вечера? О любимом…

Рот медленно закрывается, будто ему что-то мешает делать это. Зубы соприкасаются — нижние и верхние, ощущая в собственном промежутке нечто плотное и до невозможности противное: она чувствует, наконец, что ей больно, и разжав челюсти отнимает руку от лица. Кусочек пришлось выплюнуть — он имел вкус «того момента».

Глаза не следят за опускающейся рукой, не разглядывают ее — не важно совсем, откушена плоть чуть-чуть или до самой кости. А может с костью. Марта не помнит уже. Она никогда не ела саму себя. Ей просто не с чем сравнивать. Кожа. Мясо. Кость. Вот оно что…

Теперь ее глаза очень медленно опускаются вниз, чтобы остановить взгляд на правой кисти. Крови нет. Она сплошь состоит изо льда. «Да, ладно тебе»… — шепчут враз онемевшие губы; и голос какой-то спертый, что ли, не естественный. Через секунду она забывает об этом и глаза снова упираются в лиственную массу, которой нет совершенно никакого предела: безграничная зелень. Мокрая и будто вязкая на визуальное ощущение. Сквозь нее не пройти. Это точно. Но как тогда достать паука?