Одиночество

Она больше не может выносить этот кошмар. Ее мутит. Сознание не меркнет, нет: вполне возможно, что к горлу подступила не тошнота, а медленно вступающая в права смерть. Пора уже… сколько можно. Сколько же?

Глаза видят лишь тени этой столь правильной реальности. Она сама — ТЕНЬ.

Меркнущий рассудок подсказывает ей выход. Кто-то внутри говорит ее сердцем, ее устами, которые снова размыкаются, но уже уверенно и со вполне четким намерением.

ВЕДЬМА.

Тяжелые руки резко бросают ее плечи и она тут же начинает ощущать ноющую боль в освобожденных от тисков костях. Ей хочется потереть эти места, погладить их; приласкать… Ей хочется быть собой. Пусть мгновения — но собой. Истинной. Правильной. Нужной себе и — ему. Но ее руки, ее тонкие изящные руки пристыли у живота, сцепленные в прочный замок: так она закрывает себя, когда собирается войти в «лес»; так она выходит из леса. Закрытой от сумрака. Это как скрещенные указательный и средний пальцы обеих рук, спрятанные от глаз тех других, которым собираешься намеренно солгать; спрятанные от себя, когда лгать больше некому. Но разве она когда-нибудь лгала? Какая же это пытка верить самой себе и знать, что эта вера никчемна, пуста, и — вечна. Вера, которая уводит в «лес» без выхода. Или, иначе, тот выход, который есть — ведет за границы рассудка.

Указательный палец Григория назидательно уткнувшись в потолок совершает в колебательном ритме поступательно-возвратное движение. Самого владельца этого строгого пальца укачивает как юнгу на палубе при уже начинающемся шторме.

Я тьбя ра-а-аскуси-ил! С-с-с…

Что-то застревает у него в глотке мешая закончить.

Марта, наконец, полностью вернувшаяся сознанием в породившую ее когда-то действительность, опускает голову и размыкает руки, которые тут же закрывают лицо. Она почти готова была зарыдать. Но что-то скомкалось… она не может плакать о себе. Как-то не выходит после… после… того, что она не хочет вспоминать; но навязчивое «нечто» вталкивает едкий и отвратный образ прямо в самое ее измочаленное сумраком естество. Марта отнимает руки прочь от себя, поднимает лицо и в ее глазах беснуется дикое упоение страхом и собственной немощью. Так лучше всего. Вот он выход! Я стала собой…

Назидающий палец продолжает колыхаться в воздухе. На его кончике, поблескивающим будто отлакированным ногтем, сосредоточена вся мудрость и значение самой жизни. В зрачках Григория она внезапно видит ту самую червоточину, до которой никак не может дотянуться в своем… (своем ли?) «лесу».

В зеркале-то… была н-н-не ты-ы!

Марте уже совсем не важно кто был в зеркале. Солнечный зайчик может? Какая разница?! Все равно зеркало разбито. Его больше нет. И нет надежды на примирение, взаимное приятие и любовь.

«Если я выйду из леса, я перестану быть деревом»…

Внезапное озарение мешает ей как следует закусить от восторга нижнюю губу. Ее взгляд прикован к его зрачкам. Как это просто! Вот же оно… Небо. В этом узком провале крохотного и мутного зеркала, в котором снулость и искрящееся серебро сумрака. Она не чувствует этого, но ее тело, сначала замедленно, потом все более резко и стремительно поднимается из мягкой тесноты кресла. Руки крючатся в пальцах. Они ищут просвет в плотной лиственной завесе; они тянутся к вечности.

Удар. Шевеление. Возня и сопение. Кто-то глухо мычит. Возможно, это она сама. Ей нужно достать из разбитого зеркала свою суть. Все так незатейливо… только суть — больше ей не нужно ничего. Она ее потеряла. Она ее, наконец, возвращает.

Григорий… не мешай. — Марта почти ласково отводит его ослабшую руку в сторону. Голова мужа с натугой отрывается от пола, еще целый глаз подслеповато озирает ее лицо. Подслеповато и страшно. Но ей уже нечего бояться. «Паутинки» больше нет; почти нет. Она тащит к себе свое сокровенное. Там запряталось небо. Ее стонущая душа. В этом узком провале банального ничто.

Потом забытье. Снова лес. И опять пустота.

Какие-то люди, спрашивающие ее с остервенелым недоумением в глазах, зачем она что-то сделала… А что она сделала? Вернула себе свое небо. Свою жизнь.

Долгое время одно и то же. Комната. В ней нет окон. Нельзя посмотреть на снег. Это плохо. Но не настолько, чтобы совсем уж отчаяться. Она пыталась выйти через стену. Но хранящая ее тело комната не «лес». Здесь нет тропы.

Ей нужен кто-то. Кто-то настоящий. Как она сама. Кто-то, у кого сердце не в оскомине, не во лжи, и знает как надо любить.

И чем дольше она шла по тропке в своей глубокой и нескончаемой чаще, тем явственней становилось, что «лес» скоро закончится. Нет, не выйдет она из него. Не в том дело. Просто лес станет другим. Или же… не другим, а тем же самым, только наоборот. Как это? А вот и никак! Опустеет, что ли. Будет расти не из земли, а из…

Не важно.