Однажды в Лютном

— Я… нет, — он помотал головой и попытался ей улыбнуться. Она шутила — он прекрасно это понимал, и очень хотел бы подхватить шутку и ответить что-нибудь милое и приятное в духе Мальсибера, так замечательно умевшего говорить подобные вещи — но в его голове мелькали с бешеной скоростью лишь отдельные звуки да обрывки слов, и сложить их во что-то стоящее у него не было сейчас никакого шанса.

— Какие у тебя красивые волосы, — проговорила она с восхищением. — Я бы за такие отдала пару лет жизни, не думая… Можно мне их потрогать? — попросила она, потянувшись к ним, и когда он кивнул, запустила в них пальцы и осторожно коснулась их кончиками кожи под ними.

За ухом.

Так началась эта странная ночь — одна из самых удивительных в его жизни, ночь, когда он впервые смог разглядеть, потрогать и, наконец, попробовать женщину.

Проснулся он утром — от очень знакомого голоса, звавшего его:

— Джентри!

Открыв глаза, он увидел сидящего на краю кровати Нокса и огляделся. Больше в комнате никого не было, но и подушки, и простыни ещё хранили запах фиалок, смешанный с тем, который обычно имеет постель после подобных ночей.

— С рождеством, — во весь рот улыбнулся ему Нокс. — Как тебе подарок, понравился?

— Кто она? — спросил Эйвери, смущённо натягивая мятую простыню на голые плечи.

— Моя хорошая подруга, — ответил тот — и Маркус ощутил настоящее облегчение. Он понимал, разумеется, что подобный ответ вовсе не противоречит его предположениям — и всё-таки услышать именно это было по-настоящему здорово. — И она говорит, что ты лучше, чем кажешься, — он подмигнул покрасневшему от удовольствия и смущения Эйвери и скомандовал: — А теперь поднимайся — я арендовал комнату на полсуток, и это время вот-вот выходит.

— Полсуток? — переспросил Эйвери. — То есть… сейчас что, уже утро?

— Раннее, — кивнул Нокс. — Ещё даже не рассвело.

— Мерлин, — прошептал в захлестнувшей его панике Эйвери.

— Да брось, — Нокс встал и демонстративно отвернулся, давая ему возможность встать и одеться. — Ты уже год как совершеннолетий — пора уже учиться ночевать и вне дома.

— Но я… я же не предупредил никого, — торопливо одеваясь, попытался объяснить Эйвери. При мысли о том, что придётся объяснить отцу, где он был — и, главное, чем он там занимался — ему стало не просто нехорошо.

Ему стало тоскливо и холодно.

Умом он понимал, что отец даже, пожалуй, должен будет… ну, не то что обрадоваться — но, по крайней мере, одобрить подобное. В конце концов, он ведь уже и вправду давным-давно совершеннолетний — а уж кем-кем, а ханжой Эйвери-старший никогда не был.

Но рассказать ему вот об этом… Услышать его точные, как вспарывающий брюхо добыче удар хорошего охотника, комментарии… И, может быть, даже и показать всё — Адель, его самого, их вдвоём… Ему захотелось исчезнуть, умереть тут же, немедленно — и он в очередной раз подумал о том, кто буквально на днях, на одном из святочных балов пообещал ему защиту от того чудовища, у которого Маркусу имел несчастье родиться. И о том, что этому человеку уж точно нет никакого дела до подобных вещей, и ему просто никогда в голову не придёт задавать ему такие вопросы.

— Я пойду, — сказал Эйвери, справившись, наконец, с ненавистной застёжкой плаща. И добавил тихо и очень искренне: — Спасибо.

Нет — ничего он отцу он не скажет. В конце концов, он же хранит одну тайну — уже целых два года! Сохранит и вторую.

Должно же быть у него что-то личное.

Ну хоть что-нибудь.

Домой Эйвери сумел попасть незаметно: когда он выбрался из камина в гостиной, в холле, к его радости, никого не было, и он тенью проскользнул по коридору и, добравшись до своей комнаты, первым делом переоделся и юркнул в кровать. Заснуть он, конечно, не смог, и пролежал так почти два часа, ворочаясь с боку на бок и глядя то в стену, то в потолок, то в окно, наблюдая, как за ним медленно и неохотно разгорается пасмурный зимний день. Ровно в половине девятого он поднялся и пошёл в душ — и в девять, едва начали бить часы, спустился в столовую, завтракать.

Отец уже был на месте и привычно читал свой «Пророк». Больше сегодня за столом никого не было — и Маркус, замирая от ужаса, на ватных ногах подошёл к своему месту и сел, стараясь ничего не задеть и тем более, не дай Мерлин, не уронить.

С последним ударом часов отец, как всегда, отложил газету и изучающе взглянул на тарелку, на который точно в этот момент появилась традиционная яичница с беконом, кровяной колбасой и тёмной фасолью. Затем поднял голову и, скользнув равнодушным взглядом по сыну, от которого тот мгновенно покрылся холодным потом, принялся за еду.

Завтракали они в полном молчании — и в любой другой день Маркус этому бы только порадовался, ибо это свидетельствовало о том, что у отца пока нет к нему никаких претензий, а значит, и говорить ему с сыном не о чем, но сегодня подобная тишина его очень пугала. Однако отец, доев, так же, как и всегда залпом выпил чашку крепчайшего кофе и, встав, бросил салфетку на стул и вышел, даже не оглянувшись.