Однажды в Лютном

Потому что выяснилось, что зарабатывать деньги можно не только переводами, но и, к примеру, раскладкой пасьянсов — причём чем сложнее тот был, тем больше за это платили. Да и карточные игры оказались прибыльным делом — впрочем, Нокс предупредил своего юного приятеля, чтобы тот не совался в игорные дома в одиночку. Тот даже не думал о подобном, конечно — да и вообще чаще всего Эйвери просто раскладывал пасьянсы за деньги, делая это, как правило, в каких-нибудь кабаках или барах. Там-то он однажды и увидел сидящего за одним из самых дальних столиков Снейпа, который явно кого-то ждал. Походить к другу Маркус, конечно, не стал, и даже нарочно сел спиною к нему и собрал свои длинные кудрявые волосы в хвост, чтобы заметная пышная шевелюра его не выдала, но встреча эта его очень расстроила. Она означала, что у друга тоже есть от него тайны — и не делится он ими явно не потому, что не может найти для этого подходящего времени. И это было очень по-слизерински, конечно, и вообще правильно: у людей должны быть секреты, это нормальное положение вещей — но Маркуса этот факт всё равно опечалил.

Но это было далеко не самым интересным в тех отношениях, что сложились у Эйвери с Ноксом.

Было похоже, что тому нравится показывать своему то ли молодому товарищу, то ли подопечному те стороны жизни, которые Эйвери себе даже не представлял — начиная с первой настоящей попойки, которую Нокс устроил ему нарочно.

— Тебе скоро семнадцать — и ты ни разу не напивался? — изумился, выяснив это, Нокс.

— А зачем? — пожал плечами Эйвери. — Я много раз видел это со стороны — и мне совсем не понравилось.

— Ну ты даёшь, — фыркнул Нокс. — Секс со стороны, знаешь ли, тоже выглядит как-то… я бы сказал, по-дурацки. Особенно если под одеялом. Как так — не знать, чего ждать от себя пьяного? Это просто неосторожно, в конце-то концов. И неужели тебе самому не интересно?

— Ну… я не знаю, — смутился Эйвери, подумав, что Мальсибер бы ответил что-нибудь в духе «но ваше общество совершенно не стимулирует проводить в нём подобные эксперименты». — Я не люблю выглядеть смешным, — признался он, немного подумав. — А в одиночку… ну…

— Я не буду смеяться — веришь? — спросил Нокс, и Эйвери, подумав, кивнул. Тот был человеком довольно насмешливым, но, действительно, ни разу ещё не унизил Маркуса — и это было чуть ли не главной причиной, по которой тот так ценил их общение. Нечасто старшие относились к нему как к равному — да, в общем-то, практически никогда. А Нокс был намного старше: ему было лет сорок… может быть, сорок пять, Эйвери не слишком хорошо умел определять по внешности возраст, а задавать такие вопросы считал неприличным — и раз в тысячу опытнее. Иногда Маркус жалел, что родился не его сыном — если бы у него был выбор, он, бесспорно, предпочёл такого отца, пусть тот и был никому неизвестным бандитом из Лютного, а не одним из Двадцати восьми, да и денег имел, наверное, немногим больше, чем родители Снейпа. Но всё это перекрывалось одним единственным фактом: Маркус его не боялся. А тот даже когда время от времени обучал Эйвери чему-нибудь, ни разу не осудил его и не высмеял по-настоящему, хотя и имел обыкновение постоянно подшучивать. Шутки эти бывали порой даже обидными — но никогда унизительными… во всяком случае, так полагал Эйвери.

Но выбора у него не было — оставалось просто, как он сам для себя определил (хотя и подозревал, что тот сильно бы удивился подобному определению их отношений), дружить с Ноксом.

Виски Эйвери не понравился — а пьяное состояние не понравилось ещё больше. Впрочем, он не очень хорошо помнил тот вечер — помнил, что сперва отчаянно веселился и смеялся над шутками Нокса, а затем плакал у него на плече и говорил что-то, всё время обрывая себя и не зная, чего больше хочет, раскрыть или сохранить их семейные тайны и не понимая, что рассказ его из-за этого выходит абсолютно бессвязным и непонятным. Как и когда он уснул, Маркус не помнил — а вот пробуждение вышло весьма неприятным. Возможно, так было потому, что он проснулся не сам, а был разбужен Ноксом, сообщившем ему, что уже поздно, и его наверняка ждут дома, а затем наложившим протрезвляющее заклятье. Мучаясь от озноба и отвратительной, тянущей внутренней пустоты, Эйвери, давясь и глотая антипохмельное зелье, дал себе слово не напиваться больше никогда в жизни.

И всё же… Всё-таки было что-то в той лёгкости, которую подарил ему на первых порах виски и которую Эйвери запомнил очень надолго.