Однажды в Лютном

За лето между пятым и шестым курсом они с Ноксом виделись всего раз пять или шесть — и Эйвери очень ждал этих встреч, причём далеко не только потому, что они приносили ему некоторый доход. Рядом с Ноксом, в Лютном, он чувствовал себя сильнее и старше — а главное, гораздо увереннее. А ещё Нокс был единственным его собственным, личным знакомым — его и только его, не имеющим никакого отношения ни к отцу, ни к друзьям, ни даже к школе. Мысль о том, как взбесил бы Эйвери-старшего как сам факт наличия такого секрета, так и личность нового приятеля сына, возбуждала и нервировала Маркуса одновременно — и впервые в жизни он радовался, что отец настолько его презирает, что даже не задумывается ни о слежке за сыном, ни, тем более, о том, чтобы применить к нему легилименцию.

Так же, как и его друзья, которые — как ни удивительно, оба — практиковали легилименцию, но если Мальсибер придерживался, по крайней мере, на словах, определённых кодекса чести, утверждая, что не применяет её к товарищам, по крайней мере, без предупреждения и необходимости, то Снейп не ставил себе даже таких эфемерных ограничений. Однако же ни один, ни другой ни разу даже не заподозрили друга в том, что тот скрывает от них что-то серьёзное и интересное и не попытались выведать его тайну — и Эйвери сам не знал, как к этому относиться.

Глава 4

На следующее Рождество Эйвери приготовил Ноксу подарок — но когда они встретились на третий день святок, отдать его не решился. И, вернувшись домой с одиннадцатью галеонами, полученными за перевод с арабского рецепта какого-то сложного зелья (он запомнил его и потом отдал Снейпу, приведя его этим в настоящий восторг) и за несколько разложенных весьма хитрых пасьянсов, он, уже лёжа в кровати, расплакался от стыда за себя и досады. И поэтому при следующей встрече, буквально накануне отъезда в Хогвартс, он, прощаясь и холодея от смущения, подрагивающей рукой всё-таки протянул Ноксу небольшой свёрток, но выговорить заготовленное заранее поздравление всё же не смог, пробормотав что-то вроде:

— Я просто оставил в прошлый раз дома… с Рождеством. Я пойду.

— Ух ты! — восхитился Нокс, тут же сдирая красную в зелёных и серебряных звёздах обёртку. — Я уж забыл, когда мне на Рождество что-то дарили…

Эйвери покраснел, а Нокс открыл коробку и, вытащив оттуда пару перчаток драконьей кожи, присвистнул.

— Отличные, — он немедленно натянул их на руки. — Подходят… ну а я, извини, без подарка. Хотя, — он хитро заулыбался, — на следующее Рождество отдарюсь.

— Да не надо, — еле слышно пробормотал красный от смущения и радости Эйвери. — Я просто… На память, и ты же помог мне — и я вот…

— Ну, ты мне тогда тоже помог, — подмигнул ему Нокс. — Считай, мы в расчёте.

Слово своё Нокс сдержал — и на следующее Рождество и вправду сделал Эйвери подарок. Такой, какой только, наверное, он один и мог сделать — потому что подобное вряд ли могло бы прийти в голову кому-то другому.

В тот раз они, как обычно, встретились ближе к вечеру — и Нокс, оглядев Эйвери, сказал, потирая руки:

— Ну что — помнишь, я тебе в прошлом году обещал подарок?

— Я… нет, — соврал было Эйвери, который на самом деле ждал его с нетерпением и надеждой. — То есть да, — поправился он, сообразив, что такой ответ может прозвучать не очень-то вежливо. — Я просто помню, — быстро добавил он, подумав, что простое «да» покажет, что он полагает Нокса обязанным подарить что-то, а не просто продемонстрирует, что Маркус внимательно относится к их разговорам, а не выбрасывает их из головы сразу же, как только они заканчиваются.

— Расслабься, — широко улыбаясь, похлопал его по плечу Нокс. — Тебе понравится, — пообещал он. — Идём.

Он быстро пошёл вперёд, привычно крепко придерживая Эйвери чуть выше локтя — словно бы опасаясь, что если его отпустить, тот немедленно вляпается опять куда-нибудь, и хорошо, если это будет просто куча дерьма. Дойдя до незнакомого трёхэтажного дома, наклонившегося над переулком, в который выходило его крыльцо, Нокс коснулся палочкой двери, а затем с усилием отворил её и, пропустив юношу вперёд, тщательно закрыл её за собой. Они поднялись по лестнице на третий этаж и, пройдя по длинному узкому коридору, остановились у крайней двери. Нокс её распахнул — и сделал приглашающий жест.

— Заходи, — велел он, таинственно ему улыбаясь.

Эйвери и вошёл — и, онемев и растеряв все слова, замер сразу же у порога.

Потому что в нескольких шагах от него сидела молодая темноволосая женщина, одетая, насколько он мог судить, только в розовый шёлковый пеньюар и такие же шёлковые розовые туфельки на высоком… очень высоком каблуке. Впрочем, ещё на ней были чулки — тонкие и совершенно прозрачные. Она сидела на широкой, застеленной алым покрывалом кровати, скрестив свои длинные ножки, и очень ласково ему улыбалась.

— Знакомьтесь, — любезно проговорил Нокс, подталкивая остолбеневшего Эйвери вперёд. — Джентри — это Адель. Адель — это Джентри.

— Здравствуйте, — еле слышно прошептал Эйвери, чувствуя, как его лицо, уши и шея заливаются краской.