Пламя расплескалось над сонными лужайками. Искры озарили лица дядюшек и тетушек. Опадали шутихи в сияющих карих глазах двоюродных братьев, и отгоревшие угли сыпались где-то вдалеке на сухую траву.
25 мин, 27 сек 11146
— Никогда не думал, что Господу присуще чувство юмора, — заметил отец Стоун.
— Сотворившему утконоса, верблюда, страуса и человека? Да бросьте!
— Отец Перегрин расхохотался.
И в тот же миг из-за сумеречных склонов, будто шеренга голубых маяков, показались марсиане.
Первым заметил их отец Стоун.
— Глядите!
Отец Перегрин обернулся, и смех застыл у него на устах.
Среди далеких звезд парили, чуть подрагивая, шары синего пламени.
— Что за твари!
— Отец Стоун вскочил, но отец Перегрин остановил его:
— Подождите!
— Надо было нам идти в город!
— Послушайте, прошу вас! — умолял отец Перегрин.
— Я боюсь!
— Не бойтесь. Это божьи создания!
— Скорее дьявольские!
— Нет, нет, успокойтесь!
— Отец Перегрин усадил его, и они сидели вдвоем, пока приближающиеся огненные сферы озаряли их лица нежным голубым сиянием.
И снова вечер Дня независимости, подумал, дрожа, отец Перегрин. Снова вернулось детство, и ночь Четвертого июля, когда небо рассыпается в звездную пыль и пылающий грохот, и стекла в рамах звенят от взрывов, точно лед в тысяче бокалов. Дядюшки, тетушки, двоюродные братья, вздыхающие — «Ах!» — как по команде небесного доктора. Краски летнего неба. И«огненные шары» щедро зажигаемые уверенными, ласковыми дедушкиными руками. О, как запомнились они — мягко сияющие«огненные шары» надувающиеся теплом, как крылья бабочки; лежащие в коробках сухими осами и расправляемые, наконец, вечером бурного, буйного дня, красные, белые, синие, точно флаги — Огненные Шары! Неясные тени дорогих и близких, давно умерших и спящих подо мхом, следили, как дедушка зажигает свечку и дыхание тепла наполняет шар, округлый, мерцающий, и руки не желают отпускать это светящееся чудо, потому что стоит ему улететь, как уйдет из жизни еще один год, еще одно Четвертое июля, еще один кусочек Красоты. И тогда все выше и выше, к жарким летним звездам, устремятся огненные шары, и будут в тишине следить за ними красно-бело-синие глаза изо всех окон. И поплывут огненные шары, далеко-далеко, в Иллинойс, над темными реками и спящими домами, и растают навсегда…
На глаза его навернулись слезы. Над ним парили марсиане, не один огненный шар — тысячи. И вот-вот встанет рядом давно умерший дед, взирая вместе с ним на великую Красоту.
Но то был отец Стоун.
— Пойдемте, отче, прошу вас!
— Я должен поговорить с ними.
Отец Перегрин подался вперед, не зная, что сказать, потому что в прежние времена лишь одно говорил он в своих мыслях огненным шарам: «Вы прекрасны, вы так прекрасны» — а теперь этого не хватало. Он только воздел неподъемные руки и крикнул в небеса, как мечтал с детства:«Привет!».
Но пламенные шары лишь полыхали отражениями в невидимом зеркале: застывшие, расплывчатые, чудесные, вечные.
— Мы пришли в Господе, — сказал небу отец Перегрин.
— Глупо, глупо, глупо.
— Отец Стоун грыз костяшки пальцев.
— Именем божьим заклинаю, отец Перегрин, остановитесь!
Но мерцающие сферы сдуло ввысь. Мгновеньем позже они исчезли вдали.
Отец Перегрин воззвал снова — и эхо его последнего крика сотрясло горы. Обернувшись, он увидал, как стряхнула с себя пыль лавина, помедлила и с грохотом, точно каменная телега, ринулась на них по склону.
— Глядите, что вы натворили! — воскликнул отец Стоун.
Отец Перегрин замер — вначале потрясенный, потом испуганный. Он отвернулся, зная, что и пары шагов не успеет сделать, как камни сотрут его в прах. Он успел лишь вымолвить: «О, Господи!» и лавина накрыла его!
— Отче!
Словно плевелы от зерен, отделило их от земли. Засверкали синие шары, дрогнули ледяные звезды, грянуло, и вот они стоят на утесе, в двух сотнях футов от того места, где покоились бы под тоннами камней их тела.
Синий свет померк.
Священники стояли, вцепившись друг в друга.
— Что случилось?
— Синие огни подняли нас!
— Да нет, мы убежали!
— Нет, нас спасли шары.
— Невозможно!
— Так и было.
Небо опустело — словно смолк великий колокол, и отзвуки его еще гудели в костях и зубах.
— Пойдемте отсюда. Вы нас обоих угробите.
— Я уже много лет не боюсь смерти, отец Стоун.
— Мы ничего не доказали. Эти синие шары улетают при первом же окрике. Бесполезно.
— Нет.
— Отца Перегрина переполняло упорное ощущение чуда.
— Они спасли нас. Это доказывает, что у них есть души.
— Это доказывает только, что у них была такая возможность. Мы ведь могли спастись и сами, я не помню, как все случилось.
— Они не звери, отец Стоун. Звери не спасают чужаков. Они наделены милосердием и состраданием. Возможно, завтра мы узнаем больше.
— Узнаем? Что? Как?
— Отец Стоун смертельно устал; чопорное лицо его отражало все пережитые им мучения духа и тела.
— Следуя за ними на вертолетах и зачитывая Библию вслух? Они не люди. У них нет ни глаз, ни ушей, ни тел, как у нас.
— Но я чувствую в них нечто, — ответил отец Перегрин.
— Грядет откровение, я знаю это. Они спасли нас. Они мыслят. У них был выбор: дать нам жить или погибнуть. В этом — их свободная воля!
Отец Стоун принялся разводить костер, мрачно озирая каждую ветку и давясь серым дымом.
— Сотворившему утконоса, верблюда, страуса и человека? Да бросьте!
— Отец Перегрин расхохотался.
И в тот же миг из-за сумеречных склонов, будто шеренга голубых маяков, показались марсиане.
Первым заметил их отец Стоун.
— Глядите!
Отец Перегрин обернулся, и смех застыл у него на устах.
Среди далеких звезд парили, чуть подрагивая, шары синего пламени.
— Что за твари!
— Отец Стоун вскочил, но отец Перегрин остановил его:
— Подождите!
— Надо было нам идти в город!
— Послушайте, прошу вас! — умолял отец Перегрин.
— Я боюсь!
— Не бойтесь. Это божьи создания!
— Скорее дьявольские!
— Нет, нет, успокойтесь!
— Отец Перегрин усадил его, и они сидели вдвоем, пока приближающиеся огненные сферы озаряли их лица нежным голубым сиянием.
И снова вечер Дня независимости, подумал, дрожа, отец Перегрин. Снова вернулось детство, и ночь Четвертого июля, когда небо рассыпается в звездную пыль и пылающий грохот, и стекла в рамах звенят от взрывов, точно лед в тысяче бокалов. Дядюшки, тетушки, двоюродные братья, вздыхающие — «Ах!» — как по команде небесного доктора. Краски летнего неба. И«огненные шары» щедро зажигаемые уверенными, ласковыми дедушкиными руками. О, как запомнились они — мягко сияющие«огненные шары» надувающиеся теплом, как крылья бабочки; лежащие в коробках сухими осами и расправляемые, наконец, вечером бурного, буйного дня, красные, белые, синие, точно флаги — Огненные Шары! Неясные тени дорогих и близких, давно умерших и спящих подо мхом, следили, как дедушка зажигает свечку и дыхание тепла наполняет шар, округлый, мерцающий, и руки не желают отпускать это светящееся чудо, потому что стоит ему улететь, как уйдет из жизни еще один год, еще одно Четвертое июля, еще один кусочек Красоты. И тогда все выше и выше, к жарким летним звездам, устремятся огненные шары, и будут в тишине следить за ними красно-бело-синие глаза изо всех окон. И поплывут огненные шары, далеко-далеко, в Иллинойс, над темными реками и спящими домами, и растают навсегда…
На глаза его навернулись слезы. Над ним парили марсиане, не один огненный шар — тысячи. И вот-вот встанет рядом давно умерший дед, взирая вместе с ним на великую Красоту.
Но то был отец Стоун.
— Пойдемте, отче, прошу вас!
— Я должен поговорить с ними.
Отец Перегрин подался вперед, не зная, что сказать, потому что в прежние времена лишь одно говорил он в своих мыслях огненным шарам: «Вы прекрасны, вы так прекрасны» — а теперь этого не хватало. Он только воздел неподъемные руки и крикнул в небеса, как мечтал с детства:«Привет!».
Но пламенные шары лишь полыхали отражениями в невидимом зеркале: застывшие, расплывчатые, чудесные, вечные.
— Мы пришли в Господе, — сказал небу отец Перегрин.
— Глупо, глупо, глупо.
— Отец Стоун грыз костяшки пальцев.
— Именем божьим заклинаю, отец Перегрин, остановитесь!
Но мерцающие сферы сдуло ввысь. Мгновеньем позже они исчезли вдали.
Отец Перегрин воззвал снова — и эхо его последнего крика сотрясло горы. Обернувшись, он увидал, как стряхнула с себя пыль лавина, помедлила и с грохотом, точно каменная телега, ринулась на них по склону.
— Глядите, что вы натворили! — воскликнул отец Стоун.
Отец Перегрин замер — вначале потрясенный, потом испуганный. Он отвернулся, зная, что и пары шагов не успеет сделать, как камни сотрут его в прах. Он успел лишь вымолвить: «О, Господи!» и лавина накрыла его!
— Отче!
Словно плевелы от зерен, отделило их от земли. Засверкали синие шары, дрогнули ледяные звезды, грянуло, и вот они стоят на утесе, в двух сотнях футов от того места, где покоились бы под тоннами камней их тела.
Синий свет померк.
Священники стояли, вцепившись друг в друга.
— Что случилось?
— Синие огни подняли нас!
— Да нет, мы убежали!
— Нет, нас спасли шары.
— Невозможно!
— Так и было.
Небо опустело — словно смолк великий колокол, и отзвуки его еще гудели в костях и зубах.
— Пойдемте отсюда. Вы нас обоих угробите.
— Я уже много лет не боюсь смерти, отец Стоун.
— Мы ничего не доказали. Эти синие шары улетают при первом же окрике. Бесполезно.
— Нет.
— Отца Перегрина переполняло упорное ощущение чуда.
— Они спасли нас. Это доказывает, что у них есть души.
— Это доказывает только, что у них была такая возможность. Мы ведь могли спастись и сами, я не помню, как все случилось.
— Они не звери, отец Стоун. Звери не спасают чужаков. Они наделены милосердием и состраданием. Возможно, завтра мы узнаем больше.
— Узнаем? Что? Как?
— Отец Стоун смертельно устал; чопорное лицо его отражало все пережитые им мучения духа и тела.
— Следуя за ними на вертолетах и зачитывая Библию вслух? Они не люди. У них нет ни глаз, ни ушей, ни тел, как у нас.
— Но я чувствую в них нечто, — ответил отец Перегрин.
— Грядет откровение, я знаю это. Они спасли нас. Они мыслят. У них был выбор: дать нам жить или погибнуть. В этом — их свободная воля!
Отец Стоун принялся разводить костер, мрачно озирая каждую ветку и давясь серым дымом.
Страница 3 из 7
