Фандом: Отблески Этерны. Внезапная страсть и азарт.
1 мин, 41 сек 6142
Звёзды над степью — яркие и крупные. Ночь шуршит, пахнет травой, дымом костров. Пряные запахи так и будоражат кровь, делают походку плавной и тихой.
Но Росио всё равно слышит осторожную поступь.
— Милле, — говорит он, не оборачиваясь, и продолжает смотреть в чёрное далеко.
— Ты жестокое чудовище, ты знаешь? — выдаёт Эмиль то, что мучило его весь день.
— Ну, я полагаю Феншо и бириссцам уже всё равно, а Окделл как-нибудь переживёт, — тихо усмехается Алва и зачем-то делает шаг в сторону, бесшумно, куда там Эмилю, — и становится похож на хищника. Например, на чёрного льва.
При мысли о львах, пустынях и тяжёлом, знойном воздухе вдруг заходится сердце. Эмиль с виду спокойно оглядывает друга, а на деле пьянеет всё сильнее. У Росио мраморно-белое в темноте лицо, чёрная грива волос и не защищённая воротником шея; ах, повалить бы, приминая душистую полынь, сомкнуть зубы на нежной прохладной коже или самому в извечном жесте покорности подставить горло, но нельзя, нельзя…
Впрочем, кто сказал, что отжила игра, древняя, как мир? Алва стоит вполоборота, неотрывно глядя в степную мглу. И Эмиль, быстро облизнувшись, начинает обходить его сбоку. Лагерь не слишком далеко, но кто заметит их в густой темноте? Не кричать же, словно дама, станет Первый маршал, сопротивляясь жадным и вовсе не целомудренным прикосновениям друга…
Эмиль уже совсем рядом, напряжённый, как пружина, у него в висках так и стучит древний ритм, — а виной всему степь и жара, — и вот…
— Слышишь, ызарги шныряют? — вдруг говорит Росио совершенно будничным тоном. — Неприятное соседство, Милле, так что я, пожалуй, отправлюсь спать.
Эмиль ничего не говорит, и Алва уходит, разрушая хрупкое мгновение, так и не закончившееся прыжком и яростным переплетением тел. Походка его настолько непринуждённа, что можно поверить, будто он в самом деле ничего не заметил, но Эмиль знает, что это не так.
— Ты жестокое чудовище, Росио, — повторяет он пустой степи, и легкий ветерок охотно подхватывает его шёпот. — Но кто сказал, что мы с тобой не схожи? А значит…
Он смотрит в сторону лагеря, но не видит ни отблесков костров, ни силуэтов часовых. Его язык снова медленно скользит по губам. Охота началась.
Но Росио всё равно слышит осторожную поступь.
— Милле, — говорит он, не оборачиваясь, и продолжает смотреть в чёрное далеко.
— Ты жестокое чудовище, ты знаешь? — выдаёт Эмиль то, что мучило его весь день.
— Ну, я полагаю Феншо и бириссцам уже всё равно, а Окделл как-нибудь переживёт, — тихо усмехается Алва и зачем-то делает шаг в сторону, бесшумно, куда там Эмилю, — и становится похож на хищника. Например, на чёрного льва.
При мысли о львах, пустынях и тяжёлом, знойном воздухе вдруг заходится сердце. Эмиль с виду спокойно оглядывает друга, а на деле пьянеет всё сильнее. У Росио мраморно-белое в темноте лицо, чёрная грива волос и не защищённая воротником шея; ах, повалить бы, приминая душистую полынь, сомкнуть зубы на нежной прохладной коже или самому в извечном жесте покорности подставить горло, но нельзя, нельзя…
Впрочем, кто сказал, что отжила игра, древняя, как мир? Алва стоит вполоборота, неотрывно глядя в степную мглу. И Эмиль, быстро облизнувшись, начинает обходить его сбоку. Лагерь не слишком далеко, но кто заметит их в густой темноте? Не кричать же, словно дама, станет Первый маршал, сопротивляясь жадным и вовсе не целомудренным прикосновениям друга…
Эмиль уже совсем рядом, напряжённый, как пружина, у него в висках так и стучит древний ритм, — а виной всему степь и жара, — и вот…
— Слышишь, ызарги шныряют? — вдруг говорит Росио совершенно будничным тоном. — Неприятное соседство, Милле, так что я, пожалуй, отправлюсь спать.
Эмиль ничего не говорит, и Алва уходит, разрушая хрупкое мгновение, так и не закончившееся прыжком и яростным переплетением тел. Походка его настолько непринуждённа, что можно поверить, будто он в самом деле ничего не заметил, но Эмиль знает, что это не так.
— Ты жестокое чудовище, Росио, — повторяет он пустой степи, и легкий ветерок охотно подхватывает его шёпот. — Но кто сказал, что мы с тобой не схожи? А значит…
Он смотрит в сторону лагеря, но не видит ни отблесков костров, ни силуэтов часовых. Его язык снова медленно скользит по губам. Охота началась.
