Охота на маньяка

Сейчас этот фильм воспринимается как пародийный (так, во всяком случае, на него реагировали следователи — «важняки», с которыми я смотрел его в следственной части Прокуратуры СССР). Но лет пятнадцать назад, задолго до мозырского дела, до ставших потом нередкими газетных публикаций о трагических судебно-следственных ошибках, самоуверенный Жовнерович, не умевший даже задать вопрос, видимо, воспринимался иначе.

Нет, его косноязычие не резало слух, объясняли мне в Минске, оно воспринималось как признак простого человека, «вышедшего из народа». А его высокомерное давление на подследственного считалось всплеском гражданской ненависти к преступнику. То есть фильм тем самым стирал грань между подследственным, чья вина ещё только устанавливается, и преступником. Обывательское убеждение, что, мол, к следователю в кабинет «просто так» не попадают, торжествовало. Его укрепляла и республиканская пресса, воспевавшая Жовнеровича. В очерках он представал эдаким«нашенским мужичком», наделённым сверхъестественной способностью интуитивно угадывать преступника.

Но почему и фильм, и очерки именно о нём? Начальство рекомендовало, объясняли мне. Он же не конфликтовал с руководством, как, например, Н. И. Игнатович. И, главное, в одной упряжке с милицией, не гнушаясь ничем, всячески боролся за высокий процент раскрываемости преступлений, получая премии и ценные подарки задела, оказавшиеся липовыми.

Его культ возник, потому что он нужен был в отчётной игре его ведомства с вышестоящими организациями. Инерция же дутого его авторитета действовала безотказно: суды штамповали его следственные документы, не подвергая их, как это следует, сомнению. Вот, впрочем, характерная цитата из его аттестации 1974 года: «… возвращённых дел к доследованию, а также оправданных судом лиц не было».

Да, тогда ещё не было. Тогда неведомый всем преступник делал лишь первые шаги по своему страшному пути и до его разоблачения оставалось долгих десять лет. Но уже тогда за самое первое его преступление отбывал наказание О. П. Глушаков, которого допрашивал уважаемый «спец». И вот сейчас я спрашиваю Жовнеровича:

— Вы помните дело Глушакова?

— Помню, конечно, — кивает он, шевеля бровями. — И сестру его помню… — Он переводит взгляд в окно, задумчиво щурясь. — Она, знаете, тогда золотую коронку на зуб поставила.

Отличная у него память, но механизм её своеобразен.

— А помните, как вы с адвокатом Замалиным пришли к Глушакову в тюрьму и он категорически отказался от своего «признания»?

Нет, не помнит, хотя адвокат Замалин писал об этом много лет во все инстанции.

— А почему, на ваш взгляд, Глушаков оговорил себя вначале?

— Я его не заставлял. Я вообще физически слабый. Да они же, подследственные, в руках милиции, а мы, следователи, доверяли ей. Передоверились. Потеряли бдительность.

Значит, «потеряли бдительность». Ну а что Жовнерович думает вообще об этих липовых делах? О проведённых Глушаковым в неволе 10 годах? О смерти осуждённого Н. С. Терени, которого в 1980 году казнили за преступление, совершенное не им? Об инвалиде В. Горелове, который ослеп в неволе, отбыв там «по ошибке» 6 лет?

И вот я слышу вначале слова такие:

— Да-да, ужас, что получилось.

Затем, после паузы, бывший «спец» произносит:

— Но вот строители работают, так у них тоже, случается, стены падают.

И, ещё немного подумав, заключает, глядя на меня бесцветно-водянистым, потухшим взглядом:

— Вот и у нас… Я так думаю: это частный случай.

Сумка Татьяны К

Игнатович показывает мне фотоснимки. Вот он, человек, чей облик рисовался следователю так отчётливо, что временами казалось — начинается галлюцинация. Он действительно высок, кудряв и улыбчив: «внешность, вызывающая доверие».

Тогда, осенью 85-го, послав подмётное письмо в редакцию, он ждал: вот-вот поиск сместится в сторону Витебска. Но искали там же — в районе Полоцка. И он попытался отвести следствие иначе: приехав на автобусе в Витебск, вышел вечером на «охоту». А на следующий день на обочине дороги была обнаружена новая его жертва — с запиской. Текст тот же, и подпись та же — «Патриоты Витебска». Но поиск продолжали всё там же — под Полоцком.

День, когда три группы захвата выехали на его задержание, был для Николая Ивановича тяжким испытанием. Привычка всё подвергать сомнению не давала покоя: а все ли детали учёл? Не упустил ли чего в спешке?

Дома Михасевича не оказалось. На работе — тоже. Третья группа поехала в соседнее село. Он был там, у родственников. С упакованными чемоданами. С билетом на самолёт — в Одессу. Увидев милицию, сказал жене:

— Это ошибка, я скоро вернусь.

Его привезли в прокуратуру, ввели в кабинет, где сидел Игнатович. Ощущение было — будто материализовался призрак.

— Так вы и есть «патриот Витебска»? — спросил его Николай Иванович.

Была пауза. Михасевич молчал, но на лице его медленно проступали багровые пятна.