Но и подконтрольная власть разве не кружит голову соблазном быстрого самоутверждения? Мечтой о карьерном взлёте? В этой части, рассказывается не только о разоблачении маньяка, наводившего ужас на женское население города Витебска и его окрестностей. А ещё о том, как попытка следователей сделать карьеру на чужих изломанных судьбах привела их на нары…
47 мин, 43 сек 16590
Перебираю фотоснимки. Вот он, Михасевич, во весь рост на лесной опушке, показывает рукой на куст. Рядом — группа людей с лопатами, среди них следователи Н. И. Игнатович и приехавший из Москвы В. А. Париц.
Вот так же однажды Михасевич велел отвезти себя к станции Лучеса под Витебском. Недалеко от песчаного карьера, где гудел экскаватор и урчали самосвалы, он показал на выемку у железнодорожной насыпи: «Здесь».
Да, именно здесь 2 февраля 1984 года нашли Татьяну К.
— А куда вы дели её сумку? — спросили его.
Он повёл группу вдоль насыпи, остановился у бетонного колодца:
— Сюда выбросил.
Колодец осмотрели, спустившись в него. Со дна достали сумку Татьяны К. с учебниками и конспектами. Ту самую сумку, отсутствие которой не помешало осудить Олега Адамова на 15 лет.
Да неужели и после мозырской истории, после суда над теми, кто выбивал из подследственных «признания», здесь, в Витебске, продолжали то же самое?
… Я спросил Олега Адамова об этом, когда мы гуляли с ним по улицам Риги. Нет-нет, не били, качал он в ответ головой. Но тогда почему же он себя оговорил? Олег менялся в лице, дрожь сотрясала его крупные руки, распечатывавшие коробку с элениумом.
— Не могу уже без этого, — оправдывался он. И спрашивал: — А вам приходилось бывать в тюрьме?
Только потом я понял: психика человека, попавшего под следствие, фактически беззащитна и любой недобросовестный следователь множеством самых разных приёмов может совершить над ней насилие…
Я снова листаю свои блокноты. Перечитываю разработки, сделанные по материалам судебного дела Михасевича (175 томов!), изученного юристом-консультантом «Литературной газеты» И. М. Минаевым. Что же всё-таки заставляло — и не одного только«спеца» Жовнеровича, но и некоторых его коллег — много лет подряд заниматься подтасовкой и фальсификацией? Профессиональная несостоятельность, камуфлируемая амбициозной напористостью?
Да, разумеется, только ведь она ещё и поощрялась не просто слабым или неумелым прокурорским надзором, а полным его отсутствием… Да и возможен ли такой надзор под одной крышей со следствием? Ведь прокурора, пристёгнутого к проценту раскрываемости преступности, на всех уровнях прорабатывают, если процент этот не растёт. Не потому ли функция прокурорского надзора за качеством и законностью — как милицейского, так и собственного — следствия в конце концов вырождается в накачку, порождающую спешку, небрежность, а то и халтуру, непременно переходящую потом в произвол…
Главная функция прокуратуры — надзор за законностью — должна стать единственной, говорили мне и в Минске, и в Риге, и в Москве. Только отстёгнутая от процента раскрываемости прокуратура сможет в полную силу пресекать самый страшный вид показухи, когда в жертву проценту приносят человеческие судьбы.
Да не это ли стремление к парадному благополучию порождает в «рыцарях права» преклонение перед чем угодно — отчётной цифрой, начальственным окриком, телефонным звонком из центра, только не перед законом? И не в этих ли особых условиях зреет опасная уверенность в том, что закон служит им,«рыцарям права», а не они — закону?
Минуло время, когда о прокуратуре, судах и милиции в прессе публиковались лишь героические оды. Сейчас и эта сфера нашей жизни открыта для критики. Да, конечно, и здесь близятся реформы, идёт большая, глубокая работа, готовится новое — уголовное и процессуальное — законодательство. Но пока всё это готовится, в следственных кабинетах идут допросы, а в залах судебных заседаний решаются чьи-то судьбы. Кем решаются? Истинными юристами, для которых профессиональная честь выше ведомственных интересов? Или — «спецами» жовнеровичами, бесстыдно демонстрирующими своё косноязычие в расчёте на то, что их примут за особо одарённых выходцев из народа?
А может быть, нужно немедля всмотреться в каждого такого «выходца»? И выяснить: а не спекулирует ли тот или иной «спец» своим народным происхождением? Не прячет ли под личиной эдакого простака замшелую некомпетентность и неутолённую жажду служебного роста…
Именно эти простаки, так и не выдавившие из себя раба, не ставшие интеллигентами своей профессии, рвутся к власти, не гнушаясь ничем. Именно они, получив даже маленькую, микроскопическую власть в правоохранительных органах, становятся социально опасными. Ведь их руки тянутся не к обычной телефонной трубке, а к карательному механизму правосудия. Где гарантия, что они не запускают его сейчас против тех, кто мешает их карьерному продвижению?
Вот последние странички минского блокнота.
— … Я часто слышу: мы, следователи, не можем работать в белых перчатках, — говорил мне Игнатович. — А я не мыслю без этих «перчаток» своей работы.
— … Да, трудно психологически перестроиться. Много лет говорили одно, а делали другое. Много лет твердили, что осуждаем принцип «признания как царицы доказательства». А сами лепили дела на основе лишь признаний, неизвестно как добытых. Впрочем, по этим вот делам уже известно… Вот и появлялись у нас «спецы», готовые на всё, лишь бы выслужиться.
Вот так же однажды Михасевич велел отвезти себя к станции Лучеса под Витебском. Недалеко от песчаного карьера, где гудел экскаватор и урчали самосвалы, он показал на выемку у железнодорожной насыпи: «Здесь».
Да, именно здесь 2 февраля 1984 года нашли Татьяну К.
— А куда вы дели её сумку? — спросили его.
Он повёл группу вдоль насыпи, остановился у бетонного колодца:
— Сюда выбросил.
Колодец осмотрели, спустившись в него. Со дна достали сумку Татьяны К. с учебниками и конспектами. Ту самую сумку, отсутствие которой не помешало осудить Олега Адамова на 15 лет.
Да неужели и после мозырской истории, после суда над теми, кто выбивал из подследственных «признания», здесь, в Витебске, продолжали то же самое?
… Я спросил Олега Адамова об этом, когда мы гуляли с ним по улицам Риги. Нет-нет, не били, качал он в ответ головой. Но тогда почему же он себя оговорил? Олег менялся в лице, дрожь сотрясала его крупные руки, распечатывавшие коробку с элениумом.
— Не могу уже без этого, — оправдывался он. И спрашивал: — А вам приходилось бывать в тюрьме?
Только потом я понял: психика человека, попавшего под следствие, фактически беззащитна и любой недобросовестный следователь множеством самых разных приёмов может совершить над ней насилие…
Я снова листаю свои блокноты. Перечитываю разработки, сделанные по материалам судебного дела Михасевича (175 томов!), изученного юристом-консультантом «Литературной газеты» И. М. Минаевым. Что же всё-таки заставляло — и не одного только«спеца» Жовнеровича, но и некоторых его коллег — много лет подряд заниматься подтасовкой и фальсификацией? Профессиональная несостоятельность, камуфлируемая амбициозной напористостью?
Да, разумеется, только ведь она ещё и поощрялась не просто слабым или неумелым прокурорским надзором, а полным его отсутствием… Да и возможен ли такой надзор под одной крышей со следствием? Ведь прокурора, пристёгнутого к проценту раскрываемости преступности, на всех уровнях прорабатывают, если процент этот не растёт. Не потому ли функция прокурорского надзора за качеством и законностью — как милицейского, так и собственного — следствия в конце концов вырождается в накачку, порождающую спешку, небрежность, а то и халтуру, непременно переходящую потом в произвол…
Главная функция прокуратуры — надзор за законностью — должна стать единственной, говорили мне и в Минске, и в Риге, и в Москве. Только отстёгнутая от процента раскрываемости прокуратура сможет в полную силу пресекать самый страшный вид показухи, когда в жертву проценту приносят человеческие судьбы.
Да не это ли стремление к парадному благополучию порождает в «рыцарях права» преклонение перед чем угодно — отчётной цифрой, начальственным окриком, телефонным звонком из центра, только не перед законом? И не в этих ли особых условиях зреет опасная уверенность в том, что закон служит им,«рыцарям права», а не они — закону?
Минуло время, когда о прокуратуре, судах и милиции в прессе публиковались лишь героические оды. Сейчас и эта сфера нашей жизни открыта для критики. Да, конечно, и здесь близятся реформы, идёт большая, глубокая работа, готовится новое — уголовное и процессуальное — законодательство. Но пока всё это готовится, в следственных кабинетах идут допросы, а в залах судебных заседаний решаются чьи-то судьбы. Кем решаются? Истинными юристами, для которых профессиональная честь выше ведомственных интересов? Или — «спецами» жовнеровичами, бесстыдно демонстрирующими своё косноязычие в расчёте на то, что их примут за особо одарённых выходцев из народа?
А может быть, нужно немедля всмотреться в каждого такого «выходца»? И выяснить: а не спекулирует ли тот или иной «спец» своим народным происхождением? Не прячет ли под личиной эдакого простака замшелую некомпетентность и неутолённую жажду служебного роста…
Именно эти простаки, так и не выдавившие из себя раба, не ставшие интеллигентами своей профессии, рвутся к власти, не гнушаясь ничем. Именно они, получив даже маленькую, микроскопическую власть в правоохранительных органах, становятся социально опасными. Ведь их руки тянутся не к обычной телефонной трубке, а к карательному механизму правосудия. Где гарантия, что они не запускают его сейчас против тех, кто мешает их карьерному продвижению?
Вот последние странички минского блокнота.
— … Я часто слышу: мы, следователи, не можем работать в белых перчатках, — говорил мне Игнатович. — А я не мыслю без этих «перчаток» своей работы.
— … Да, трудно психологически перестроиться. Много лет говорили одно, а делали другое. Много лет твердили, что осуждаем принцип «признания как царицы доказательства». А сами лепили дела на основе лишь признаний, неизвестно как добытых. Впрочем, по этим вот делам уже известно… Вот и появлялись у нас «спецы», готовые на всё, лишь бы выслужиться.
Страница 6 из 14
