Ночное небо суетится снегом. Гончие волнуются. Лошади ржанием отпугивают промозглую лесную тишину. Та отступает, но угрожающе тянется к непрошенным гостям заиндевевшими тенями.
26 мин, 0 сек 6525
— Мы слышали, — пожимает плечами герцог. И после небольшой паузы добавляет: -Вы бы сменили ружьё, а это перезарядит Отто.
— Вы п-полагаете? — бормочет горе-охотник, отдаёт пустое ружьё ловчему и принимается стягивать второе, переброшенное за спину.
— «Дрейзе», — с одобрением произносит ловчий, рассматривая оружие.
— Я… к-как у Его Светлости… — робко улыбается Шульц, безуспешно дёргая ремешок и нелепо извиваясь всем телом.
— Давайте помогу, — предлогает герцог, но ружьё, постоянно за что-то цепляясь, никак не желает сползти бедному Шульцу на грудь. Герцог дёргает сильнее, никак. А вокруг частокола сгущается мрак, нет, не сгущается — сжимается, словно кулак.
— Какого чёрта вы его на себя напялили, — герцог трясёт несчастного Шульца, отталкивает, вновь притягивет к себе и принимается ожесточённо разматывать с него чесночную вязанку.
Промелькнула тень.
Нет, показалось.
Не показалось: раздаются из-за деревьев истошные вопли невезучего охотника, и все растеряно смотрят на белые бугорки позвоночника — всё, что осталось — свисающего из руки оторопевшего герцога.
— Х-х-х-х… — один из парней. Это не позвоночник, это проклятый чеснок! -Х-х-х-х…
Из-за деревьев появляется Шульц. Все сразу понимают, что это он. Все понимают, что он невредим. И все понимают, что всё очень плохо: лицо, светящееся своей бледностью, а в глазах только ночь. Он просто идёт мимо них, выходит на просеку и, повинуясь инстинкту, не более, уходит в направлении замка.
Герцог так же инстинктивно наматывает чеснок на себя.
— Соба-а-ак…! Соба-а-ак…! Удерживайте их, мерзавцы! Мерза-а-а…! Соба-а-ак…!
Хюнтер испуганно выискивает отца, а тот чуть не плачет:
— Это же не волки, это ночные твари… Они же умные… Умные! Мерза-а-а…! Соба-а-ак…! Удерживайте!… Они же разделяют нас… Господи! Господи-и-и-и-и…
Хюнтер не понимает, что происходит: только что загонщики шли почти в линию, направляя вожаков, которых держались специально обученные собачьи стаи, как вдруг он остался один. Где-то за деревьями надрывается криком отец, и Толстый Фриц оказался далеко-далеко слева (если это ругань его), остальные вообще не ясно, где… а справа… Господи Иисусе! Справа никого нет!
— Собираемся! — орёт отец непонятно откуда. Что случилось с рожком? -Собираемся!
Хюнтер пытается идти на голос, но вожак невменяем в азарте и тянет его… боже!… к Хмельному оврагу. Удержать идиота! Удержать эту тварь! Тв-в-в-а-а-а…
— Сыно-о-о-к! Сыно-о-о-к!… Сыно-о-о-к!…
— Па— …! — крик обрывает Гретта: она и так всю дорогу старалась держаться позади хозяина, а тут, скуля, неожиданно бросилась ему под ноги.
Хюнтер кувыркается, пытается встать, снова спотыкается о Гретту, снова кувыркается, утыкается носом в собственный снегоступ (а что со вторым?), снова встаёт, снова кто-то из псов, падает в сугроб, обезумев, барахтается в снегу и… проваливается сквозь снег… нет, сквозь землю…
Герцог рассматривает ночного противника, в последних судорогах издыхающего на осиновом частоколе. Ещё двое, только что забитые кольями, лежали невдалеке.
Но и охотников потрепало изрядно. Отто чуть не лишился глаза. Один из крестьян, отложив кол, потирает ушибленный бок, а второй неодобрительно рассматривает пять параллельных прорех на тулупе, напротив сердца. Его Светлость прихрамывает.
— Плохи наши дела, Отто, — бормочет герцог, подходя к главному ловчему.
— Да, собак нам уже не дождаться, — соглашается тот.
— Что, думаешь, с остальными? На втором, похоже, мертвы?
— Похоже. Я их предупреждал, не высовывайтесь!
— Эх-х-х-хорошие были парни! Горячие. Жаль старого барона, если оба сына… Горячие…
— Слишком горячие. На первом номере тоже не отзываются. А вот на четвёртом, кажется, ушли вместе с собаками.
— На четвёртом и пятом, — влез в разговор один из крестьян, тот, что с ушибленным боком.
— Сволочи, — сплюнул на снег другой, -Ох, извините, Ваша Светлость!
— Думай, о ком говоришь! — для порядка прикрикнул герцог, но согласился: -Сволочи, — и тоже сплюнул на снег, — не забрали нас.
— Нет, — главный ловчий отмахивается, — что-то случилось у загонщиков: собаки совсем одурели. А этим повезло, — размышляет он, перезаряжая ружья, -собаки неслись через их номера. Удержать не смогли, вот и бросились вместе со стаей.
— А нам что делать? — спрашивает тот, что с ушибленным боком.
Тишина.
Все молчат, и вокруг тишина. Даже лай обезумевших от погони псов казался чем-то нездешним, не воспринимался разумом. Далёкое ржание лошадей, редкие всхлипы охотничьих рожков — не здесь… не здесь… никогда… Среди всех ночных звуков лишь завывания тварей имели значение.
Тишина.
Как шуршит лунный свет, спадая с заснеженных елей…
Фиолетовые тени деревьев, страстно прижавшись к сугробам, дрожат в вожделении… Зачатие трав и цветов… Прорастут, поднимутся по весне… Возмужают за лето… Брызгая августовским звездопадом, с юношеским нетерпением будут тыкаться в небесное лоно, прикрытое кучеряшками облаков… И небо отяжелеет к зиме, разродится снегом… Белою негой лягут снега под страстные тени деревьев…
— Вы п-полагаете? — бормочет горе-охотник, отдаёт пустое ружьё ловчему и принимается стягивать второе, переброшенное за спину.
— «Дрейзе», — с одобрением произносит ловчий, рассматривая оружие.
— Я… к-как у Его Светлости… — робко улыбается Шульц, безуспешно дёргая ремешок и нелепо извиваясь всем телом.
— Давайте помогу, — предлогает герцог, но ружьё, постоянно за что-то цепляясь, никак не желает сползти бедному Шульцу на грудь. Герцог дёргает сильнее, никак. А вокруг частокола сгущается мрак, нет, не сгущается — сжимается, словно кулак.
— Какого чёрта вы его на себя напялили, — герцог трясёт несчастного Шульца, отталкивает, вновь притягивет к себе и принимается ожесточённо разматывать с него чесночную вязанку.
Промелькнула тень.
Нет, показалось.
Не показалось: раздаются из-за деревьев истошные вопли невезучего охотника, и все растеряно смотрят на белые бугорки позвоночника — всё, что осталось — свисающего из руки оторопевшего герцога.
— Х-х-х-х… — один из парней. Это не позвоночник, это проклятый чеснок! -Х-х-х-х…
Из-за деревьев появляется Шульц. Все сразу понимают, что это он. Все понимают, что он невредим. И все понимают, что всё очень плохо: лицо, светящееся своей бледностью, а в глазах только ночь. Он просто идёт мимо них, выходит на просеку и, повинуясь инстинкту, не более, уходит в направлении замка.
Герцог так же инстинктивно наматывает чеснок на себя.
— Соба-а-ак…! Соба-а-ак…! Удерживайте их, мерзавцы! Мерза-а-а…! Соба-а-ак…!
Хюнтер испуганно выискивает отца, а тот чуть не плачет:
— Это же не волки, это ночные твари… Они же умные… Умные! Мерза-а-а…! Соба-а-ак…! Удерживайте!… Они же разделяют нас… Господи! Господи-и-и-и-и…
Хюнтер не понимает, что происходит: только что загонщики шли почти в линию, направляя вожаков, которых держались специально обученные собачьи стаи, как вдруг он остался один. Где-то за деревьями надрывается криком отец, и Толстый Фриц оказался далеко-далеко слева (если это ругань его), остальные вообще не ясно, где… а справа… Господи Иисусе! Справа никого нет!
— Собираемся! — орёт отец непонятно откуда. Что случилось с рожком? -Собираемся!
Хюнтер пытается идти на голос, но вожак невменяем в азарте и тянет его… боже!… к Хмельному оврагу. Удержать идиота! Удержать эту тварь! Тв-в-в-а-а-а…
— Сыно-о-о-к! Сыно-о-о-к!… Сыно-о-о-к!…
— Па— …! — крик обрывает Гретта: она и так всю дорогу старалась держаться позади хозяина, а тут, скуля, неожиданно бросилась ему под ноги.
Хюнтер кувыркается, пытается встать, снова спотыкается о Гретту, снова кувыркается, утыкается носом в собственный снегоступ (а что со вторым?), снова встаёт, снова кто-то из псов, падает в сугроб, обезумев, барахтается в снегу и… проваливается сквозь снег… нет, сквозь землю…
Герцог рассматривает ночного противника, в последних судорогах издыхающего на осиновом частоколе. Ещё двое, только что забитые кольями, лежали невдалеке.
Но и охотников потрепало изрядно. Отто чуть не лишился глаза. Один из крестьян, отложив кол, потирает ушибленный бок, а второй неодобрительно рассматривает пять параллельных прорех на тулупе, напротив сердца. Его Светлость прихрамывает.
— Плохи наши дела, Отто, — бормочет герцог, подходя к главному ловчему.
— Да, собак нам уже не дождаться, — соглашается тот.
— Что, думаешь, с остальными? На втором, похоже, мертвы?
— Похоже. Я их предупреждал, не высовывайтесь!
— Эх-х-х-хорошие были парни! Горячие. Жаль старого барона, если оба сына… Горячие…
— Слишком горячие. На первом номере тоже не отзываются. А вот на четвёртом, кажется, ушли вместе с собаками.
— На четвёртом и пятом, — влез в разговор один из крестьян, тот, что с ушибленным боком.
— Сволочи, — сплюнул на снег другой, -Ох, извините, Ваша Светлость!
— Думай, о ком говоришь! — для порядка прикрикнул герцог, но согласился: -Сволочи, — и тоже сплюнул на снег, — не забрали нас.
— Нет, — главный ловчий отмахивается, — что-то случилось у загонщиков: собаки совсем одурели. А этим повезло, — размышляет он, перезаряжая ружья, -собаки неслись через их номера. Удержать не смогли, вот и бросились вместе со стаей.
— А нам что делать? — спрашивает тот, что с ушибленным боком.
Тишина.
Все молчат, и вокруг тишина. Даже лай обезумевших от погони псов казался чем-то нездешним, не воспринимался разумом. Далёкое ржание лошадей, редкие всхлипы охотничьих рожков — не здесь… не здесь… никогда… Среди всех ночных звуков лишь завывания тварей имели значение.
Тишина.
Как шуршит лунный свет, спадая с заснеженных елей…
Фиолетовые тени деревьев, страстно прижавшись к сугробам, дрожат в вожделении… Зачатие трав и цветов… Прорастут, поднимутся по весне… Возмужают за лето… Брызгая августовским звездопадом, с юношеским нетерпением будут тыкаться в небесное лоно, прикрытое кучеряшками облаков… И небо отяжелеет к зиме, разродится снегом… Белою негой лягут снега под страстные тени деревьев…
Страница 3 из 8
