Ночное небо суетится снегом. Гончие волнуются. Лошади ржанием отпугивают промозглую лесную тишину. Та отступает, но угрожающе тянется к непрошенным гостям заиндевевшими тенями.
26 мин, 0 сек 6527
Вот тварь на снегу. Распласталась. Дымок из плеча. Видимо, кто-то выстрелил, но кто — вырезано из времени.
Пятеро орудуют кольями, и двое крестьян герцога перепрыгивают через сугроб, спеша на подмогу.
А вот ещё две твари упали откуда-то сверху, перерезав отставшему Отто дорогу.
Отто стреляет.
Промахивается.
Отто бросается прочь.
Герцог, метнувшийся было к частоколу, устремился за ловчим, стреляя перед собой.
Твари исчезли с пути.
Ружьё герцога вертится, зацепившись за ветку.
Время снова становится цельным. Побежало. Помчалось. Рвануло напролом! Не разбирая дороги! Ринулось через ночь в надежде добежать до утра!
Овраг изнутри казался глубокой бесконечной могилой.
Не верилось, что где-то там, за её краями может быть жизнь. Тем более, там-то жизни и не было. Судя по выстрелам и крикам охотников, по лаю собак, по завыванию тварей, там вовсю веселилась смерть. Здесь — в могиле, в овраге — сейчас безопасней всего.
Но слезящаяся на морозе тоска беспрерывно осматривала отвесные склоны: нет ли пути наверх?
А Хюнтер то ли бежал, то ли прорывался сквозь сугробы Хмельного оврага. Он бы и сам не сказал, на что это было похоже: монотонные отупляющие движения под ритм повторяющейся молитвы. Уже не для Б-га, а для себя. Б-г, который внутри, сделал своё дело — тело Хюнтера работало прекрасно отлаженным механизмом — и снова спрятался в складках дрожащей души.
… Где бы я ни был — Б-г со мной.
… Где бы я ни был — Б-г со мной.
… Где бы я ни был — Б-г со мной.
… Где бы я ни был…
Амэн…
Так страшно, что весело.
Так страшно, что хочется петь.
Так страшно, что ничего уже не пугает.
По самому краешку мысли.
По самому краешку смысла.
А надежда в отчаяньи пожирает свой хвост. И вертится, вертится колесом без надежды умереть до конца. А что ей, надежде! Мне бы, мне бы остаться!
Бежать, чтобы остаться! Бежать, чтобы — бежать: каждый шаг — жизнь. Щекочут пятки её секунды! Каждый шаг — последний. А я всё бегу — так вот же оно, бессмертие, — череда последних шагов!
Это не жизнь: у жизни есть будущее, а у меня только бег. Это не смерть: у смерти есть прошлое, а у меня лишь хохочущая тоска. Я вне мира. Это мир забавным щенком ищет место во мне, вертится между желудком и сердцем, ворчит и повизгивает, но не может устроиться и лохматит мне нервы сердитою лапой.
Я смеюсь над его идиотской вознёй! Вот оно, время дать пинка-утопить-почесать его за ухом. Чувствую себя всемогущим, но ничего не могу. Я как бог, которого никто не спрашивает.
Неправда. Я спрашиваю. Я молю сам себя. Я откликаюсь на эти мольбы. Я взламываю рёбра (отдаётся болью в боку), ломаю-ломаю клетку души и расправляю лёгкие крыльями! Два гордых крыла — мои лёгкие — мощным взмахом своим поднимают меня над землёй. Не касаюсь снегов, не касаюсь ветвей, не касаюсь реальности!
Я лечу полной грудью.
И пусть не кончается! Пусть!
По самому краешку смысла.
По самому краешку мысли.
Меня ничего уже не пугает! Не пугает настолько, что становится страшно.
Мне хочется петь! И чтобы отчаянье с радостью в ноте одной! Мне так хочется петь, что становится страшно.
Но мне весело, Г-споди, до чего же мне весело!…
До ужаса…
— Ну что ж, Ваша Светлость, вы были правы: чеснок — ерунда…, — хрипотца главного ловчего — зловещая вкрадчивость…
Герцог недоумённо оборачивается. Ловчий роняет чесночную косу на снег, ухмыляется и с какой-то интимной ласковостью поднимает ружьё…
— В чём дело, Отто?
— Последняя пуля. Прямо в сердце. Вы извините, мой герцог, что без всяких там фокусов, стар я. Устал.
Спокойное лицо герцога. Чуть приподнята правая бровь. Но в глазах напряжение и решительность. А руки то нервно снимают, то натягивают перчатки.
— Ах, вот оно, что… — герцог смотрит ловчему за спину: на тропе, по которой они бежали, глубоко отпечатаные следы. Следы одного.
— Конечно… -Отто стреляет.
Гром в ушах — это ухнуло сердце: осечка!
Герцог прыгает в сторону ловчего, но спотыкается о низкорастущую ветку. Пока встаёт, тот успевает, отбросив ружьё, выхватить из-под растёгнутого полушубка нож. В руке у герцога появлется небольшой осиновый кол, размером с кинжал.
— Не ожидал? — теперь ухмыляется герцог.
— Всегда любил ваши сюрпризы, — ловчий хохочет… и метнулся вперёд в длинном выпаде.
То ли хрип, то ли рык, то ли сердце последним ударом, а Луна заслоняется тучей: зачем это ей? Но сверкнула, не вытерпев, краешком уха:
— Стар я. Устал… — возносится к этому уху… не долетает и неприкаянно кружится между дереьвев.
Герцог вздыхает, опускается на колени и целует ловчего в лоб:
— Отто, Отто… Не думал я, что… — и вставая сплёвывает на снег: -Не то!
Сматывает-срывает с себя чеснок, выбрасывает куда-то в сугроб и уходит по тропе в сторону замка, отрешённо глядя себе под ноги.
Две тёмные фигуры безшумно выходят из леса и пристраиваются за герцогом, не оставляя следов на снегу.
Скользко.
Холодно.
Хочется плакать.
Но лаяли псы. Кажется, вечность назад. Где-то здесь пробегали они, озверев от желания крови.
Пятеро орудуют кольями, и двое крестьян герцога перепрыгивают через сугроб, спеша на подмогу.
А вот ещё две твари упали откуда-то сверху, перерезав отставшему Отто дорогу.
Отто стреляет.
Промахивается.
Отто бросается прочь.
Герцог, метнувшийся было к частоколу, устремился за ловчим, стреляя перед собой.
Твари исчезли с пути.
Ружьё герцога вертится, зацепившись за ветку.
Время снова становится цельным. Побежало. Помчалось. Рвануло напролом! Не разбирая дороги! Ринулось через ночь в надежде добежать до утра!
Овраг изнутри казался глубокой бесконечной могилой.
Не верилось, что где-то там, за её краями может быть жизнь. Тем более, там-то жизни и не было. Судя по выстрелам и крикам охотников, по лаю собак, по завыванию тварей, там вовсю веселилась смерть. Здесь — в могиле, в овраге — сейчас безопасней всего.
Но слезящаяся на морозе тоска беспрерывно осматривала отвесные склоны: нет ли пути наверх?
А Хюнтер то ли бежал, то ли прорывался сквозь сугробы Хмельного оврага. Он бы и сам не сказал, на что это было похоже: монотонные отупляющие движения под ритм повторяющейся молитвы. Уже не для Б-га, а для себя. Б-г, который внутри, сделал своё дело — тело Хюнтера работало прекрасно отлаженным механизмом — и снова спрятался в складках дрожащей души.
… Где бы я ни был — Б-г со мной.
… Где бы я ни был — Б-г со мной.
… Где бы я ни был — Б-г со мной.
… Где бы я ни был…
Амэн…
Так страшно, что весело.
Так страшно, что хочется петь.
Так страшно, что ничего уже не пугает.
По самому краешку мысли.
По самому краешку смысла.
А надежда в отчаяньи пожирает свой хвост. И вертится, вертится колесом без надежды умереть до конца. А что ей, надежде! Мне бы, мне бы остаться!
Бежать, чтобы остаться! Бежать, чтобы — бежать: каждый шаг — жизнь. Щекочут пятки её секунды! Каждый шаг — последний. А я всё бегу — так вот же оно, бессмертие, — череда последних шагов!
Это не жизнь: у жизни есть будущее, а у меня только бег. Это не смерть: у смерти есть прошлое, а у меня лишь хохочущая тоска. Я вне мира. Это мир забавным щенком ищет место во мне, вертится между желудком и сердцем, ворчит и повизгивает, но не может устроиться и лохматит мне нервы сердитою лапой.
Я смеюсь над его идиотской вознёй! Вот оно, время дать пинка-утопить-почесать его за ухом. Чувствую себя всемогущим, но ничего не могу. Я как бог, которого никто не спрашивает.
Неправда. Я спрашиваю. Я молю сам себя. Я откликаюсь на эти мольбы. Я взламываю рёбра (отдаётся болью в боку), ломаю-ломаю клетку души и расправляю лёгкие крыльями! Два гордых крыла — мои лёгкие — мощным взмахом своим поднимают меня над землёй. Не касаюсь снегов, не касаюсь ветвей, не касаюсь реальности!
Я лечу полной грудью.
И пусть не кончается! Пусть!
По самому краешку смысла.
По самому краешку мысли.
Меня ничего уже не пугает! Не пугает настолько, что становится страшно.
Мне хочется петь! И чтобы отчаянье с радостью в ноте одной! Мне так хочется петь, что становится страшно.
Но мне весело, Г-споди, до чего же мне весело!…
До ужаса…
— Ну что ж, Ваша Светлость, вы были правы: чеснок — ерунда…, — хрипотца главного ловчего — зловещая вкрадчивость…
Герцог недоумённо оборачивается. Ловчий роняет чесночную косу на снег, ухмыляется и с какой-то интимной ласковостью поднимает ружьё…
— В чём дело, Отто?
— Последняя пуля. Прямо в сердце. Вы извините, мой герцог, что без всяких там фокусов, стар я. Устал.
Спокойное лицо герцога. Чуть приподнята правая бровь. Но в глазах напряжение и решительность. А руки то нервно снимают, то натягивают перчатки.
— Ах, вот оно, что… — герцог смотрит ловчему за спину: на тропе, по которой они бежали, глубоко отпечатаные следы. Следы одного.
— Конечно… -Отто стреляет.
Гром в ушах — это ухнуло сердце: осечка!
Герцог прыгает в сторону ловчего, но спотыкается о низкорастущую ветку. Пока встаёт, тот успевает, отбросив ружьё, выхватить из-под растёгнутого полушубка нож. В руке у герцога появлется небольшой осиновый кол, размером с кинжал.
— Не ожидал? — теперь ухмыляется герцог.
— Всегда любил ваши сюрпризы, — ловчий хохочет… и метнулся вперёд в длинном выпаде.
То ли хрип, то ли рык, то ли сердце последним ударом, а Луна заслоняется тучей: зачем это ей? Но сверкнула, не вытерпев, краешком уха:
— Стар я. Устал… — возносится к этому уху… не долетает и неприкаянно кружится между дереьвев.
Герцог вздыхает, опускается на колени и целует ловчего в лоб:
— Отто, Отто… Не думал я, что… — и вставая сплёвывает на снег: -Не то!
Сматывает-срывает с себя чеснок, выбрасывает куда-то в сугроб и уходит по тропе в сторону замка, отрешённо глядя себе под ноги.
Две тёмные фигуры безшумно выходят из леса и пристраиваются за герцогом, не оставляя следов на снегу.
Скользко.
Холодно.
Хочется плакать.
Но лаяли псы. Кажется, вечность назад. Где-то здесь пробегали они, озверев от желания крови.
Страница 5 из 8
