Фандом: Гарри Поттер. У Дадли свой счет к магическому миру, и он заставит этих сволочей заплатить. Как сможет…
60 мин, 0 сек 3560
— О! — двое, слипшиеся возле стены, были уже явно навеселе, а может, под кайфом, хрен их разберешь. Тощего брюнета с прилизанными волосами Дадли несколько раз видел в клубе и даже как-то раз выставлял практически за шкирку, а второй был ему не знаком. — А вот и тот брутальный красавчик из охраны, я тебе говорил, помнишь?
Брюнет пошатнулся, второй подхватил его, слащаво улыбнулся прямо в лицо — Дадли чуть не вырвало.
— Микки любит больших и сильных мужчин, да, сладкий? — от душного запаха одеколона, смешанного со сладковаткой вонью травки, затошнило еще больше, он невольно отступил, когда прилизанный, оторвавшись от спутника, сделал шаг к нему. — Я тоже. Давай, снимай штанишки, покажи нам, какой у тебя большой. У тебя же большой, правда? Мы с Микки только посмотрим, трогать не будем, не бойся.
Дадли понимал — если он врежет этому извращенцу, как тот явно напрашивается, проблем будет не избежать. Понимание помогало мало. К счастью, второй был то ли трезвее, то ли просто умнее, и у него хватило умишка оценить выражение лица Дадли, подхватить брюнета, пробормотать что-то извинительное и вытащить того из туалета. Когда Дадли принялся расстегивать молнию, чтобы наконец-то сделать то, зачем пришел, руки у него тряслись.
На этого урода он почему-то натыкался взглядом всю ночь. Тот выламывался на танцполе, затеял склоку у барной стойки, так что еще немного — и пришлось бы разнимать, шлялся по коридору, виляя обтянутой джинсами тощей задницей. Дадли не следил за ним — еще чего! — но гомик этот чертов и правда был везде. Еще и подмигивал несколько раз, когда они встречались взглядами. С-с-сучонок… Дадли успокаивал себя — последняя смена, последняя, потом — все, мать вашу! Просто продержаться эту ночь.
Перед самым закрытием брюнет куда-то исчез, и Дадли успел облегченно вздохнуть. Он натянул поглубже капюшон, засунул руки в карманы, поежился от утренней прохлады — верная «хонда» ждала в нескольких кварталах. Домой, в душ, и — спать-спать-спать… Шатающуюся одинокую фигуру он заметил издалека. Придурок, кажется, разговаривал сам с собой, размахивая руками, потом чуть не упал, споткнувшись обо что-то. Дадли быстро оглянулся — никого, и машин не видно. Натянул шапку, скрывая лицо… Ну что ж, сам напросился. Сладкий!
Первый же удар повалил урода на влажный асфальт подворотни, заставил задохнуться криком, скорчиться, жалобно и противно скуля, как собачонка с подбитой лапой. Дадли криво усмехнулся — больших и сильных, говоришь? А с ноги по ребрам? А в бок, вот так, чтобы хрустнуло что-то под ботинком? И добавить по зубам, по смазливой смуглой роже, чтобы не улыбался так самоуверенно! И еще раз, все сначала — по ребрам, по рукам, закрывающим живот, по спине, по лицу, по лицу, по лицу… Дадли не хотел его убивать, нет — поэтому и бил вполсилы, не со всего размаха, придерживал удар. И остановился вовремя. Посмотрел на валяющееся в собственной крови и блевотине тело, вытащил из кармана куртки платок, вытер кровь с ботинок, бросил рядом в лужу.
— Стукнешь копам — найду и закопаю, понял, урод?
Последний удар, пожалуй, был лишним, но он просто не удержался. «Хонда» мигнула фарами, приветствуя хозяина, автомагнитола, мягко причмокнув, приняла диск, и, громко подпевая«Cause I just don't give a fuck», Дадли порулил домой.
Пат спала, закутавшись в одеяло, дышала беззвучно в подушку. С одной стороны, будить ее не хотелось и было как-то стыдно. С другой… Дадли осторожно лег рядом, просунул под одеяло руку, погладил бок, округлившийся уже живот, бедро. Потянул вверх ночную рубашку, провел ладонью по оголившимся ягодицам, наслаждаясь гладкостью нежной кожи. Поцеловал в теплую шею, дыша знакомым запахом, забрал в горсть грудь, сжал — слегка, очень бережно, чтобы ни в коем случае не причинить боль, потому что соски у нее стали теперь такими чувствительными.
— Пат…
— Нельзя же, — отозвалась она, не открывая глаз, и слегка отодвинулась. — Доктор сказал — нельзя. Помнишь?
Трахаться хотелось до дрожи, до поджимающихся яиц, как всегда после хорошей драки или удачного дела. Но тот холеный доктор и правда запретил, зараза!
— Помню. Спи, детка. Спи.
Брюнет пошатнулся, второй подхватил его, слащаво улыбнулся прямо в лицо — Дадли чуть не вырвало.
— Микки любит больших и сильных мужчин, да, сладкий? — от душного запаха одеколона, смешанного со сладковаткой вонью травки, затошнило еще больше, он невольно отступил, когда прилизанный, оторвавшись от спутника, сделал шаг к нему. — Я тоже. Давай, снимай штанишки, покажи нам, какой у тебя большой. У тебя же большой, правда? Мы с Микки только посмотрим, трогать не будем, не бойся.
Дадли понимал — если он врежет этому извращенцу, как тот явно напрашивается, проблем будет не избежать. Понимание помогало мало. К счастью, второй был то ли трезвее, то ли просто умнее, и у него хватило умишка оценить выражение лица Дадли, подхватить брюнета, пробормотать что-то извинительное и вытащить того из туалета. Когда Дадли принялся расстегивать молнию, чтобы наконец-то сделать то, зачем пришел, руки у него тряслись.
На этого урода он почему-то натыкался взглядом всю ночь. Тот выламывался на танцполе, затеял склоку у барной стойки, так что еще немного — и пришлось бы разнимать, шлялся по коридору, виляя обтянутой джинсами тощей задницей. Дадли не следил за ним — еще чего! — но гомик этот чертов и правда был везде. Еще и подмигивал несколько раз, когда они встречались взглядами. С-с-сучонок… Дадли успокаивал себя — последняя смена, последняя, потом — все, мать вашу! Просто продержаться эту ночь.
Перед самым закрытием брюнет куда-то исчез, и Дадли успел облегченно вздохнуть. Он натянул поглубже капюшон, засунул руки в карманы, поежился от утренней прохлады — верная «хонда» ждала в нескольких кварталах. Домой, в душ, и — спать-спать-спать… Шатающуюся одинокую фигуру он заметил издалека. Придурок, кажется, разговаривал сам с собой, размахивая руками, потом чуть не упал, споткнувшись обо что-то. Дадли быстро оглянулся — никого, и машин не видно. Натянул шапку, скрывая лицо… Ну что ж, сам напросился. Сладкий!
Первый же удар повалил урода на влажный асфальт подворотни, заставил задохнуться криком, скорчиться, жалобно и противно скуля, как собачонка с подбитой лапой. Дадли криво усмехнулся — больших и сильных, говоришь? А с ноги по ребрам? А в бок, вот так, чтобы хрустнуло что-то под ботинком? И добавить по зубам, по смазливой смуглой роже, чтобы не улыбался так самоуверенно! И еще раз, все сначала — по ребрам, по рукам, закрывающим живот, по спине, по лицу, по лицу, по лицу… Дадли не хотел его убивать, нет — поэтому и бил вполсилы, не со всего размаха, придерживал удар. И остановился вовремя. Посмотрел на валяющееся в собственной крови и блевотине тело, вытащил из кармана куртки платок, вытер кровь с ботинок, бросил рядом в лужу.
— Стукнешь копам — найду и закопаю, понял, урод?
Последний удар, пожалуй, был лишним, но он просто не удержался. «Хонда» мигнула фарами, приветствуя хозяина, автомагнитола, мягко причмокнув, приняла диск, и, громко подпевая«Cause I just don't give a fuck», Дадли порулил домой.
Пат спала, закутавшись в одеяло, дышала беззвучно в подушку. С одной стороны, будить ее не хотелось и было как-то стыдно. С другой… Дадли осторожно лег рядом, просунул под одеяло руку, погладил бок, округлившийся уже живот, бедро. Потянул вверх ночную рубашку, провел ладонью по оголившимся ягодицам, наслаждаясь гладкостью нежной кожи. Поцеловал в теплую шею, дыша знакомым запахом, забрал в горсть грудь, сжал — слегка, очень бережно, чтобы ни в коем случае не причинить боль, потому что соски у нее стали теперь такими чувствительными.
— Пат…
— Нельзя же, — отозвалась она, не открывая глаз, и слегка отодвинулась. — Доктор сказал — нельзя. Помнишь?
Трахаться хотелось до дрожи, до поджимающихся яиц, как всегда после хорошей драки или удачного дела. Но тот холеный доктор и правда запретил, зараза!
— Помню. Спи, детка. Спи.
Глава 5
Она лежала перед ним, обнаженная, распластанная, покорная. Готовая на все. У нее было тело красотки из «Just 18» — большие упругие сиськи с крупными темными сосками, тонкая талия, крутые бедра, длинные пальцы с острыми, покрытыми красным лаком ногтями. Мягкие, чтобы не причинить лишней боли, веревки надежно обвивали тонкие запястья и щиколотки, рот был заклеен скотчем, а в широко раскрытых глазах плескался дикий, первобытный ужас — казалось, он вот-вот выплеснется и затопит все вокруг. Дадли стоял и молча смотрел на нее, ощущая всей кожей, как растет ее страх. Потом сел рядом. Кровать прогнулась, и она вздрогнула, пытаясь отползти, но веревки держали крепко.
Страница 11 из 17
