Фандом: Гарри Поттер. У Дадли свой счет к магическому миру, и он заставит этих сволочей заплатить. Как сможет…
60 мин, 0 сек 3557
— Дорогой, мой руки, — мама отложила тряпку, стянула розовые перчатки, подошла к нему, чтобы поцеловать. Раньше от нее пахло духами и корицей, теперь — лекарствами и еще чем-то, от чего хотелось отвернуться и не дышать. — Папа звонил, сказал, что задерживается, у него сегодня важная сделка! Будем обедать без него, ладно? Я приготовила на десерт твой любимый пудинг, ты, наверное, голодный после тренировки, да, солнышко?
Дадли сел за стол, вполуха прислушиваясь к маминому щебетанию.
— Миссис Уэлч заходила на чай, принесла яблочный пирог, — сказала мама, ставя перед ним несуществующую тарелку и наливая в нее суп из несуществующей супницы в синий цветочек. — Слегка суховат, на мой вкус, она недокладывает масла! Или покупает в супермаркете, а не у молочника. Рассказывала о дочери. Хорошая девочка, Дадли, умненькая… Может, вас познакомить? А еще я позвонила в фирму по мойке окон, обещали прислать завтра людей, а то перед соседями стыдно! И миссис Бишоп — я ее встретила, когда к бакалейщику ходила — сказала, что Джонсоны, ну те, которые живут в конце улицы, кажется, разводятся. Какой ужас! Ну, что ты не ешь? Кушай суп, дорогой. Совсем исхудал с этими твоими тренировками!
— Что? Да. Спасибо, ма, очень вкусно.
Мама, счастливо улыбаясь, села напротив него. Ей действительно было сегодня лучше — потому что «хуже» означало, что она неподвижно лежит часами, отвернувшись к стене и закутавшись в одеяло, и никого не узнает. Даже Дадли. И тогда он мог только молча сидеть рядом с ней на стуле и думать, ненавидя самого себя, что лучше бы тогда в желтую глину опустили два гроба, а не один.
— Мам, — сказал вдруг Дадли. Он не собирался об этом говорить, оно само как-то выскочило. — Пат… Ты же помнишь Пат? Мы приходили к тебе вместе.
Мама нахмурилась, вспоминая, а Дадли продолжил, торопясь воспользоваться этим «лучше» и надеясь, что ему все-таки повезет:
— У нас будет ребенок, мама. У нас с Пат… У тебя будет внук или внучка, понимаешь? Мама?
— Ре… ребенок? Но как же так, Дадличек, тебе же учиться… Что скажет папа? Что скажут соседи? Мы не можем…
Мама встала, стул упал с грохотом. Дадли тоскливо вздрогнул и тоже встал, чтобы подхватить ее в любой момент. Мама еще говорила — что его обманули, что надо дать «этой девке» денег, что папа придет с работы и все уладит, говорила все быстрее, все торопливее, слова начинали сливаться и путаться, цепляясь друг за друга. Дадли был готов, и когда мама наконец закричала чужим пронзительным голосом, выгнулась, закатила глаза и стала оседать на пол, он успел поймать легкое, ничего почти не весящее тело и уложить на кровать, нажимая одновременно локтем кнопку вызова. Доктор, фамилию которого Дадли все время забывал — вот вроде простая такая, а никак не запоминается — вбежал в комнату и привычным жестом засучил маме рукав. Дадли отвернулся, успев зацепить взглядом черный синяк на сгибе локтя. Уши тоже хотелось закрыть, как в детстве…
— Ну все, все, — успокаивающий голос доктора царапнул напряженные нервы, Дадли выдохнул и слегка расслабился. — Вам нельзя так переживать, Петунья. Во-от так, сейчас мы найдем венку… Тихо-тихо, я знаю, что больно, сейчас все кончится. Вот так, вот и умница… А теперь спать, да? Я позову сестру Мэгги, она поможет вам раздеться.
Поманив за собой Дадли, врач — доктор Блайнд, Дадли в очередной раз прочитал на бейджике и постарался запомнить — вышел из палаты, то есть из комнаты, и остановился в нескольких шагах от закрытой двери.
— Мне очень жаль, мистер Дурсль, — сказал он с профессиональным сочувствующим равнодушием.
— Ей всего сорок семь… — Дадли устало потер виски. — Черт. Извините. Я… пойду, наверное, мама же сейчас спать будет?
— Да, после укола будет спать. Я действительно вам сочувствую, мы делаем все, что можем, но вы же понимаете…
Дадли понимал, ему давно все объяснили, еще тогда, когда весь его мир сузился до длинных узких больничных коридоров, освещенных неестественно ярким светом: шансов на выздоровление у мамы нет, болезнь будет прогрессировать, и можно постараться разве что замедлить ее течение. Именно тогда он понял, что сволочи, сделавшие это с ним, с его семьей, доведшие отца до разорения и самоубийства, а маму до психушки, вот так, походя между своими непонятными разборками разрушившие его жизнь — что они должны за это заплатить. И ему стало немного легче.
— Спасибо, доктор. Мне на работу пора. Я зайду еще, оплачу на пару месяцев вперед, не знаю теперь, когда в следующий раз выберусь.
Ему показалось, что во взгляде доктора промелькнуло осуждение, но тот промолчал, вежливо улыбнулся и, пожав Дадли на прощание руку, ушел по своим делам.
Дадли сел за стол, вполуха прислушиваясь к маминому щебетанию.
— Миссис Уэлч заходила на чай, принесла яблочный пирог, — сказала мама, ставя перед ним несуществующую тарелку и наливая в нее суп из несуществующей супницы в синий цветочек. — Слегка суховат, на мой вкус, она недокладывает масла! Или покупает в супермаркете, а не у молочника. Рассказывала о дочери. Хорошая девочка, Дадли, умненькая… Может, вас познакомить? А еще я позвонила в фирму по мойке окон, обещали прислать завтра людей, а то перед соседями стыдно! И миссис Бишоп — я ее встретила, когда к бакалейщику ходила — сказала, что Джонсоны, ну те, которые живут в конце улицы, кажется, разводятся. Какой ужас! Ну, что ты не ешь? Кушай суп, дорогой. Совсем исхудал с этими твоими тренировками!
— Что? Да. Спасибо, ма, очень вкусно.
Мама, счастливо улыбаясь, села напротив него. Ей действительно было сегодня лучше — потому что «хуже» означало, что она неподвижно лежит часами, отвернувшись к стене и закутавшись в одеяло, и никого не узнает. Даже Дадли. И тогда он мог только молча сидеть рядом с ней на стуле и думать, ненавидя самого себя, что лучше бы тогда в желтую глину опустили два гроба, а не один.
— Мам, — сказал вдруг Дадли. Он не собирался об этом говорить, оно само как-то выскочило. — Пат… Ты же помнишь Пат? Мы приходили к тебе вместе.
Мама нахмурилась, вспоминая, а Дадли продолжил, торопясь воспользоваться этим «лучше» и надеясь, что ему все-таки повезет:
— У нас будет ребенок, мама. У нас с Пат… У тебя будет внук или внучка, понимаешь? Мама?
— Ре… ребенок? Но как же так, Дадличек, тебе же учиться… Что скажет папа? Что скажут соседи? Мы не можем…
Мама встала, стул упал с грохотом. Дадли тоскливо вздрогнул и тоже встал, чтобы подхватить ее в любой момент. Мама еще говорила — что его обманули, что надо дать «этой девке» денег, что папа придет с работы и все уладит, говорила все быстрее, все торопливее, слова начинали сливаться и путаться, цепляясь друг за друга. Дадли был готов, и когда мама наконец закричала чужим пронзительным голосом, выгнулась, закатила глаза и стала оседать на пол, он успел поймать легкое, ничего почти не весящее тело и уложить на кровать, нажимая одновременно локтем кнопку вызова. Доктор, фамилию которого Дадли все время забывал — вот вроде простая такая, а никак не запоминается — вбежал в комнату и привычным жестом засучил маме рукав. Дадли отвернулся, успев зацепить взглядом черный синяк на сгибе локтя. Уши тоже хотелось закрыть, как в детстве…
— Ну все, все, — успокаивающий голос доктора царапнул напряженные нервы, Дадли выдохнул и слегка расслабился. — Вам нельзя так переживать, Петунья. Во-от так, сейчас мы найдем венку… Тихо-тихо, я знаю, что больно, сейчас все кончится. Вот так, вот и умница… А теперь спать, да? Я позову сестру Мэгги, она поможет вам раздеться.
Поманив за собой Дадли, врач — доктор Блайнд, Дадли в очередной раз прочитал на бейджике и постарался запомнить — вышел из палаты, то есть из комнаты, и остановился в нескольких шагах от закрытой двери.
— Мне очень жаль, мистер Дурсль, — сказал он с профессиональным сочувствующим равнодушием.
— Ей всего сорок семь… — Дадли устало потер виски. — Черт. Извините. Я… пойду, наверное, мама же сейчас спать будет?
— Да, после укола будет спать. Я действительно вам сочувствую, мы делаем все, что можем, но вы же понимаете…
Дадли понимал, ему давно все объяснили, еще тогда, когда весь его мир сузился до длинных узких больничных коридоров, освещенных неестественно ярким светом: шансов на выздоровление у мамы нет, болезнь будет прогрессировать, и можно постараться разве что замедлить ее течение. Именно тогда он понял, что сволочи, сделавшие это с ним, с его семьей, доведшие отца до разорения и самоубийства, а маму до психушки, вот так, походя между своими непонятными разборками разрушившие его жизнь — что они должны за это заплатить. И ему стало немного легче.
— Спасибо, доктор. Мне на работу пора. Я зайду еще, оплачу на пару месяцев вперед, не знаю теперь, когда в следующий раз выберусь.
Ему показалось, что во взгляде доктора промелькнуло осуждение, но тот промолчал, вежливо улыбнулся и, пожав Дадли на прощание руку, ушел по своим делам.
Страница 8 из 17
