Окна Воздушных Замков

— Тебе показалось, я не убиваю людей, их смерть окружает меня слишком в большом количестве для того, чтобы еще и я прикладывал к этому руку, — Эдвард почти усмехнулся, отвечая. Он всегда по-своему ценил человеческую жизнь для того, чтобы оборвать ее своими руками. Каждый заслуживает той смерти, которая ищет его.

— Нет, ты убил его, заставив волка напасть! — Луитер резко повернулся, принимая слова за ложь, но тут же поник, вспоминая о своем положении, в котором из всех отношений стоит проявлять лишь покорность.

— Хм, тогда… зимой… — Эдвард сложил руки на коленях, улыбаясь едва ощутимой улыбкой, от которой веяло такой же прохладой, как и от того снега во сне. — Я видел нечто одинаково ужасное и прекрасное. И слышал шепот отчаявшейся души, жалеющей свое тело…

— Души?

— Да, они есть не только у людей, хотя подчинить их гораздо сложнее: они весьма горды и строптивы. Но ту душу не пришлось подчинять, и я лишь позволил ей сделать то, чего она желала в последний раз. Когда тело погибает от чьей-то руки, душа больше всего хочет отплатить тем же.

— Но разве так не должно быть? Люди убивают животных, чтобы прожить… — почти сомневаясь, произнес Луитер, натягивая на себя одеяло, скрывая под ним обнаженное тело. Он подсознательно ощущал жжение в тех местах, где его кожи касался взгляд Эдварда.

— Люди давно живут в мире, где убивают не для того, чтобы выжить, а для того, чтобы показать, что они стоят выше, потому что у них есть оружие. Шкура волка ценна лишь для тех, кто любит гордиться перед другими собой, рисуясь якобы бесстрашным охотником, а на деле убивая зверя наугад, просто стреляя в ту сторону, откуда слышал шорох, — Эдвард сдвинул брови, вспоминая о том, что почти забыл. Чувство злости в нем давно стало безразличием, а остальные — лишь прахом вокруг. — Но и от этого выстрела смерть волка была прекрасна…

— Это было жутко… — поведя плечом, Луитер ощутил неприятную дрожь в спине.

— Это стало грязным и потеряло весь свой шарм, когда кровь человека залила все собой. Снежное полотно, украшенное рубинами крови зверя и потоками его сердца… и человек, настигнутый душой этого зверя, — Эдвард чуть опустил голову и взглянул на Луитера исподлобья. — Служа в церкви, ты не замечал, насколько грязны души людей? Хотя едва ли… каждый замаливает свои грехи ложью, даже мысленно не сознаваясь в большей их части.

— Почему ты так относишься к людям? — Луитер замер, с трудом выдыхая свой вопрос, когда Эдвард протянул руку и вновь откинул одеяло, скользя ладонью по его груди, чутко ощущая под ней гулкое биение сердца.

— Потому что я видел слишком много… на этом, думаю, закончим. Подобные разговоры в утренние часы — словно песок… слишком рассыпчаты, — Эдвард приблизился, будто на слух пытаясь воспринять удары взволнованного сердца. — Жаль, что ты видишь меня в своих снах… было бы гораздо лучше для тебя, если бы ты видел то, чего хочешь.

— Я… ничего не хочу… почему я вообще вижу тебя? — Луитер уперся рукой в плечо Эдварда, когда тот наклонился слишком близко, почти вдыхая его мысли.

— Потому что я отдал тебе то, что было моим… не бойся, я ничего не сделаю с тобой, — осторожно взяв его руку за запястье, Эдвард отвел ее, прижимая к подушке на уровне лица Луитера. Ему все еще не перестал нравиться тот запах, что так тонко лился из юной души, отказываясь исчезать в грехе.

Луитер лишь шумно сглотнул и закрыл глаза, с горечью в мыслях признаваясь в том, что уж лучше пусть его касается человек, чем какие-либо существа. Вздохнув, он ощутил запах, вполне несвойственный Эдварду: от него пахло не медикаментами или формалином, а цветами и дождем. Этот запах был более чем знаком и даже спустя годы своего безвестия остался не настолько далеко в памяти, чтобы показаться новым. Луитер запомнил этот запах, витавший в воздухе, когда стоял над могилами своих родителей. В день похорон шел мелкий моросящий дождь, а на кладбище было множество цветов, которые словно оживали от легких капель воды, падающих с небес.

Поддавшись порыву души, Луитер обнял Эдварда, бессознательно сжимая в руках его рубашку на спине, точно так же, как когда-то сжимал полы сутаны настоятеля, когда провожал любимых в последний путь. Он крепко прижимался щекой к плечу Эдварда, забывшись в мире своих воспоминаний, и вернулся лишь тогда, когда рука коснулась его затылка, успокаивающе поглаживая. Тогда никто так не прикасался и не жалел в душе, а лишь лживо, на словах. Всем было все равно, ведь это никак их не касалось, и настоятелю пришлось взять на себя опеку над ребенком, оставшимся в полном одиночестве.

— Как горько… в твоих мыслях, — прошептал Эдвард, садясь и привлекая Луитера к себе. Он чувствовал каждую его мысль на осязание, и они горечью оседали где-то под кожей. Луитер не плакал ни тогда, ни сейчас… его слезы так и остались солью в сердце, которые он оставил лишь для себя, не желая проливать их. — Твои слезы… словно бриллианты… покажи их мне.

Луитер коротко вздохнул и отстранился, глядя на Эдварда отрешенным взглядом, лишь начиная осознавать, что сделал.