Околоквиддич

— По-моему, тут все понятно, — раздраженный голос Пако слился с шумом реки. — Я люблю тебя с того самого момента, как впервые увидел. Долгое время мне это не сильно мешало жить, но на чертовом юниорском чемпионате все изменилось. Все началось заново, все, все. Я мог быть кем угодно — капитаном команды, лидером, умником, но для тебя я оставался просто каким-то парнем с битой. Кажется, ты даже не очень помнила, как меня зовут. Ты даже за достойного соперника меня не считала!

— Я думала, ты меня ненавидишь, ¬ — ошарашенно прошептала Станимира. Ты же…

— Я же! Абсолютное, полное равнодушие, которое сводило меня с ума. Я сделал все только хуже, но знаешь что? Мне даже не стыдно! Я тебе не нравился, никак, вообще, ни на каплю. Тебе нравился Фалькон, как же, великолепный, идеальный Фалькон, как он мог тебе не нравиться? Пока я гонялся за тобой по полю с битой наперевес и говорил гадости, Финист Фалькон был твоим другом. Ничего, думал я, я же намного лучше этого ублюдка, я же намного талантливее, сильнее, умнее. Что она в нем нашла? Но однажды я понял. Кто я такой, чтобы заставлять тебя любить себя? Почему ты непременно должна была проникнуться ко мне симпатией? Чем я лучше Финиста? Что я сделал, кроме дерьма? Поэтому будь с тем, кого ты ждала, кого любишь, только не надо при этом пытаться со мной дружить, — Пако с шумом выдохнул. — Я уехал из Лондона навсегда, я только-только начал приходить в себя, и тут ты снова врываешься в мой мир, как будто у тебя есть на это моральное право! — воскликнул он, и его голос на фоне общей тишины показался неестественно громким. — Как прошла твоя помолвка в Дурмстранге? Весело было, только отсутствие хорошего друга Пако омрачало твое настроение? — в его голосе послышались жесткие нотки. — Я так не могу. Я могу уйти, сбежать на другой континент, оставить вас в покое, никогда больше тебя не видеть — поверь, я справлюсь, это не так трудно, как кажется. Но улыбаться на вашей свадьбе я не буду. Так что советую тебе убраться из моей жизни куда подальше, пока я окончательно не испортил с тобой отношения, Станимира Крам!

— Тебе не приходят спортивные газеты из Европы? — Станимира посмотрела на Пако исподлобья.

— Конечно, приходят, — раздраженно ответил он. — Но я ничего не читаю с тех пор, как уехал.

— А письма? Тебе пишет еще кто-то, кроме меня?

— Родители приложили записку к посылке с порталом, — неохотно произнес Пако. — Что-то вроде «приезжай срочно и прекрати вести себя, как баран». Как же, приеду я. И еще…

— Николас Варальо?

— Откуда ты его знаешь? Чертов Николас шляется неизвестно где, пропустил уже две тренировки. Неужели он считает, что капитану позволено все?! Как же, Николас написал мне письмо с оправданиями!

— Ты его читал?

— Еще нет.

— Стоило бы прочитать! — глаза Станимиры сверкнули гневом. — Хотя бы по диагонали!

Пако неохотно вытащил из заднего кармана джинсов смятый конверт и, чертыхаясь, разорвал его. Было темно, и пришлось подсвечивать себе палочкой. По мере прочтения выражение его лица менялось. Станимира напряженно следила за тем, как глаза Пако бегают по строчкам.

— Портал в Дурмстранг — это на суд? — спросил он наконец глухо. — Это… не помолвка была… Ты не выходишь замуж за Фалькона?

— Как видишь, — холодно бросила Станимира. — Иногда полезно быть в курсе всего.

— Ты, что, писала мне, когда убежала с этого приема?

— Я напилась.

— Стоило думать! Поэтому конверт был с гербом Фальконов… Вот я дурак! — и Пако вытер лицо ладонями и неожиданно громко рассмеялся. Смех ему, определенно, достался от отца — заразительный, раскатистый, и, глядя, как он смеется, Станимира тоже не смогла сдержать улыбки.

В этот момент пришла очередная волна, которая оказалась такой сильной, что, поскользнувшись на гладких камнях, Стани едва удержалась на ногах.

— Черт, — она вцепилась в протянутую руку Пако, — что ты здесь делаешь в одиночестве? Медитируешь?

— Вроде того, — пробормотал Пако, крепко обняв ее и погладив пальцами спутавшиеся волосы. — Прости, я все не так понял.

Она почему-то только заметила, что он намного выше — больше, чем на голову. У Пако были горячие руки — казалось, он вообще никогда не мерз. И стало очень приятно, когда он уткнулся колючей щекой ей в шею — лицо у него тоже было горячее.

— О чем было первое письмо? — спросил он тихо.

— О квиддиче, — когда шею обжег поцелуй, Станимира замерла, как вкопанная. Сердце забилось часто-часто. — Мы играли с «Манчестер Брумс»…

— Лицо до сих пор в ссадинах, — Пако мягко поцеловал ее в губы.

— И у тебя.