Околоквиддич

Дальше разговаривать было бессмысленно, поцелуй становился все более требовательным — казалось, Пако ждал очень долго и сейчас хотел взять все, что ему полагается. Целоваться с ним, проводить рукой по густым темным волосам, обнимать его, как кого-то родного и знакомого, было странно. Да и вообще, во всем этом — и в суде, и в поездке в Буэнос-Айрес, о которой никто ничего не знал, и в неожиданном признании Уизли таилось что-то запретное, необычное, но при этом до боли искреннее, и хотелось идти до конца и ни о чем не думать — ни о завтрашней тренировке, ни о неизбежном скандале с отцом, ни о балканских газетчиках, которые уже успели полить ее дерьмом. То, как Пако улыбался, когда она целовала заживающую царапину на его щеке, как сжимал ее пальцы, словно боялся их отпустить, как говорил какие-то ничего не значащие глупости, как шептал какое-то крепкое испанское ругательство, когда набегала волна, — все это было таким настоящим, что хотелось кричать. Мир вокруг стал таким четким, словно это была фотография, которой прибавили резкость, и все стало видно в малейших деталях.

— Ой.

Очередная волна замочила джинсы до щиколотки, и Станимира задрожала от холода.

— Давай-как выбираться отсюда, — хотя в этом не было никакой необходимости, Пако помог ей забраться на метлу. — Ты вся дрожишь.

Он кое-как влез в кеды, не завязывая шнурки, и взлетел, задев ногами воду. Станимира последовала его примеру. Ледяной ветер заставил зубы стучать, а спину — покрыться мурашками.

Те несколько минут, что они с чудовищной скоростью летели над Буэнос-Айресом, в ее голове проносилось множество мыслей, которые все сводились к одному вопросу — что будет дальше? В Дурмстранге учили думать о будущем, планировать все наперед, да и отец считал, что нужно быть рациональнее и относиться ко всему серьезно. Но Станимире не нравилась жизнь, когда ты знаешь, что произойдет завтра. Ей нравилось прыгать со статуи Христа, нравилось оказываться за один день в пяти странах, нравилось, как Пако напряженно смотрит в небо и круто поворачивает на высокой скорости, и нравилось быть ему под стать. Наконец впереди замаячили волшебные крыши. Пако сделал знак рукой — пора снижаться. Они оказались прямо перед его домом. Уизли нащупал в кармане связку ключей.

— Как ты нашла меня? — спросил он тихо, пропуская Станимиру внутрь.

— Мне сказал дедушка, наверное, твой сосед. Кажется, я его разбудила…

— А, это Сантьяго, он тут за всем смотрит. Вот его квартира, на первом этаже. У него единственного в округе есть камин.

Сам Пако жил на втором. Резная деревянная дверь открылась после нескольких поворотов ключа и вспышки какого-то заклинания. Станимира оказалась в просторном квадратном коридоре. Пако щелкнул выключателем:

— Добро пожаловать!

— У тебя электричество, — удивленно произнесла она, моргая после темноты. — Как это работает?

— Мы же не в каменном веке, — Пако довольно улыбнулся. — Вообще не понимаю, как можно жить без нормального света. Проходи, разувайся, у тебя же кроссовки мокрые.

Судя по всему, Пако потратил в свое время на аргентинское жилье приличную сумму. Его квартира напоминала одну из тех, что печатают в дорогих журналах — в таких обычно деревянные полы и простая мебель, но ты почему-то понимаешь, что все это стоит очень дорого, дороже, чем помпезная лепнина и золотая отделка. Однако в отличие от журнальных картинок в квартире Пако все дышало жизнью. На светло-серой стене висел старый плакат в раме, изображающий сборную Аргентины по квиддичу на чемпионате мира семьдесят восьмого года, в углу рядом с обувью стояли несколько новых метел. Двери из грубого светлого дерева вели в единственную комнату и, по-видимому, в кухню.

— Тебе нужен горячий чай, — Пако увлек Станимиру за собой. — Сегодня только английский, никакого мате. Посиди пока, я принесу, хорошо?