Околоквиддич

Станимира оказалась в просторной спальне. Большая кровать, аккуратно заправленная цветастым покрывалом, стояла посередине, на ней валялись листки со схемами игр. Видимо, Пако пошел проветриться, устав от разбора тактики какого-то матча. Стена, к которой была прислонена кровать, была отделана красным кирпичом и увешана фотографиями — вот Пако вместе с Рокси и Сашей в форме сборной Гриффиндора, вот он на их свадьбе в смокинге открывает бутылку с шампанским, вот Мариса в роддоме с новорожденной Джорджи, вот Фред и Джордж — продали первую франшизу, вот Пако летает с Виктором наперегонки в доме у Уизли… На одной фотографии Станимира задержала взгляд — это была вырезка из прошлогоднего «Пророка». Какой-то фоторепортер снял, как она поднимает над головой кубок юниорского чемпионата, и трибуны Хогвартса взрываются овациями. Противоположную стену практически полностью занимал огромный шкаф, заполненный книгами сверху донизу — отдельную полку занимали книги о квиддиче. Как и в коридоре, свет в комнате был электрическим, льющимся из круглого светильника на длинном шнурке, подвешенного к потолку. В дальнем углу комнаты, спрятавшись за шкафом, стоял небольшой диван, обитый красной тканью. На подоконнике рядом Станимира заметила огарок свечи. Именно здесь обитал Финист во время своей аргентинской ссылки. Дверь, ведущая на открытый балкон, была распахнута — с улицы доносился шум маггловской части района. Наверняка можно было поставить блок, но Станимира подумала, что Пако ни за что не стал бы этого делать. Из кухни запахло крепкой заваркой.

— Ты чего сидишь? — Пако появился в дверях с дымящейся кружкой. ¬— Снимай носки.

Судорожно вспоминая, постригла ли она ногти, Станимира стянула мокрые носки. Чувствовала она себя при этом ужасно по-дурацки — Пако, сам в мокрых штанах, заварил ей чай в своей квартире в Буэнос-Айресе. Поцелуй и пустынный берег Ла-Плата теперь казались чем-то нереальным, и на секунду Станимира засомневалась — а было ли это на самом деле. Пако протянул ей пузатую кружку и уселся рядом.

— Давай сюда, — он аккуратно положил ее ноги себе на колени и растер их горячими ладонями. — Все еще холодно?

Станимира стеснялась сказать, что ей перестало быть по-настоящему холодно еще у реки, но, кажется, это прозвучало бы слишком глупо. Поэтому она просто отрицательно помотала головой и, отхлебнув, поставила кружку на прикроватный столик.

— Это очень плохо, — Пако кашлянул. — Черт.

— Что плохо? — от чая бросило в жар. — Что… я здесь?

— Да, — Пако улыбнулся. — Что ты здесь. В моей кровати. И если я этим воспользуюсь, то буду мудаком, а если нет — то идиотом.

… Станимира прекрасно помнила то утро понедельника, когда не увидела Монику в обеденном зале на завтраке. Подруга всегда вставала раньше, но сегодня стул рядом со Станимирой пустовал. Гадая, что случилось, она вернулась в спальню. Моника лежала под одеялом и беззвучно рыдала.

— Эй, Мо, — Станимира присела рядом. — Ты чего?

— Уйди, — Моника отмахнулась. ¬— Не хочу тебя видеть!

— Нет уж, рассказывай! Не уйду, пока не скажешь, в чем дело.

— Януш отменит свадьбу, — сказала она, глотая слезы.

— Почему? — Станимира опешила. — Она через месяц, с ума сошла!

— Потому что, — Моника закусила губу. — Я просто… я… На выходные мы уезжали к тете Януша в Варшаву…

— Что, тетя отстой?

— Прекрати, — Моника взвыла. — Ты даже не представляешь, что я сделала! Тетя ушла в магазин за продуктами к ужину, и мы остались одни… И как-то оно вышло, что… Он отменит свадьбу, Стани!

— Успел за один поход в магазин? Может, вам и правда не стоит жениться?

— Заткнись, Крам! — подруга улыбнулась через силу. — До свадьбы! Это позор! Это должно было быть с мужем, в первую брачную ночь… Там внизу обо мне уже шепчутся, да? Меня выгонят из школы и никто больше не возьмет меня замуж, — всхлипнула Моника. — Я шлюха!

Станимиру разобрал хохот.

— А если серьезно, ¬ — сказала она, отсмеявшись, — он уже почти твой муж. Ничего он не отменит, вот увидишь.

— Но ведь это должно было быть так… романтично, — прошептала Моника несчастным голосом. — Я в белом платье, свечи… А не продавленный диван в гостиной тети Агнешки…

— Ты собралась спать с ним всю жизнь, нет? — Станимира ободряюще улыбнулась. — Поэтому совершенно не важно, когда начинать. Никто тебя ниоткуда не выгонит.

— Точно?

— Абсолютно!

Конечно, Януш Козельски не отменил свадьбу. Все его четыре старших брата отплясывали пьяный греческий танец сиртаки, кузины Моники морщили носы от их выходок, а сама Моника восседала посреди этого всего, как королева конфетного царства, и была глупо, бесконечно счастлива, словно выиграла в жизненную лотерею самый главный приз. Станимира стыдливо смолчала, что когда она говорила ободряющие слова подруге, то совсем не была уверена в них. Правила Дурмстранга были жесткими во все времена. На многих заявляли директору, какие-то помолвки в истерике расторгали родители. У Моники определенно был повод для беспокойства.