Он пропал

П.: Ты дома?

Я: Нет.

П.: Сейчас ты закроешь глаза, а когда откроешь, будет уже светло, и ты сможешь осмотреться.

Щелчок.

П.: Что ты видишь?

Я: Я в больнице, лежу на кровати, остальные кровати пустые.

П.: Тебе страшно?

Я: Нет.

П.: Почему ты в больнице?

Я: Я не помню.

П.: Сейчас ты закроешь глаза, а когда откроешь, ты окажешься в том моменте, который ты пытался забыть.

Щелчок.

П.: Где ты?

Я шёпотом: Я… я… под кроватью. Он смотрит на меня!

П.: Кто?

Я шёпотом: Я не знаю. Он лежит под соседней кроватью. Я вижу его глаза. Он смотрит на меня! Нельзя шевелиться, нельзя, чтобы он меня заметил.

Я плохо помню всю беседу, записанную на диктофон. Но я вспомнил то, что пытался забыть. Вернувшись от психолога, я завалился спать с уже привычно включенным светом, а с утра всё вспомнил. Тот год я провёл в больнице, куда загремел сразу после того, как пошёл в первый класс. У меня резко стало ухудшаться здоровье: садилось зрение, болели живот и голова, и меня положили на обследование. Нет, меня ничего не пугало поначалу, я, как и все прочие дети, играл в общие игры, шалил в тихий час и получал за это нагоняй. Нашей любимой игрой были прятки, особенно по вечерам, когда прятаться по тёмным углам было особенно весело. А то, что прятаться надо было ещё и от медперсонала (нам запрещали шуметь, находиться в некоторых палатах и кабинетах, а также собирать на себя пыль по разным углам), делало игру ещё азартнее.

Кроме общих развлечений, я в какой-то момент сдружился с мальчиком Сашей. Ему было лет 5-6, он был очень тихий и необщительный. Когда я его заметил, он сидел с детской книжкой и рассматривал картинки, я предложил ему почитать, и он согласился. С тех пор я читал ему книжки, а он показывал мне свои рисунки, ему мама приносила блокноты и тетрадки, чтобы он рисовал. Никто не хотел возиться со стеснительным малявкой, и я был, по сути, единственным, с кем он общался.

Однажды кто-то придумал рассказывать страшные истории. Время было послеобеденное, светлое, но нас это не остановило. Мы собрались в большой палате, даже Саша приткнулся в уголке. Меня страшилки никогда не пугали, но когда один мальчик начал рассказывать про пациента, умершего в соседней палате, я замер, прислушиваясь, вместе с другими. Байка гласила, что мальчик был настолько плох, что ему прописали очень большую дозу лекарств, и его призрак начал ходить по больнице, пока сам он лежал под капельницами. То есть его как бы ещё лечили, но он уже был мёртв. А когда он умер на самом деле, его призрак остался здесь. Рассказчик утверждал, что он лежит в больнице не в первый раз, и что про призрак, который пугает пациентов и персонал по ночам, знают абсолютно все, кто в больнице работает или долго лечится. Когда мы стали расходиться, и Саша побрёл в свою маленькую палату (он лежал в двухместной палате для тяжелобольных, видимо, потому что других свободных коек не было), рассказчик, сделав страшные глаза, сказал, что именно в этой палате умер тот самый пациент-призрак, и несколько мальчишек с хохотом и завываниями втолкнули Сашу в его палату, и подперли дверь стулом. На шум прибежала медсестра, отругала всех нас, а Саше сделали укол и куда-то увели, потому что он был в истерике от такой шутки. Вечером Сашу вернули в палату, и я решил заглянуть к нему, чтобы убедиться, что он в порядке, и, может, извиниться. Всё же я тоже чувствовал себя виноватым, хоть и не принимал участия в розыгрыше. Саша сидел на кровати спиной ко мне и что-то чертил в своём блокноте. Я не стал его отвлекать и ушёл, а наутро палата была пуста, Сашу забрали.