Фандом: Ориджиналы. Представьте, что двоим суждено рождаться, жить, умирать и снова рождаться, из века в век встречаясь, теряя друг друга, находя и снова теряя… И помнить друг о друге лишь самую малость, а то и вовсе не помнить ничего, пока не придет за кем-то из них очередная старуха с косой.
14 мин, 32 сек 16804
Стоящий по другую руку от молодого графа командир выговаривает отчетливо и тяжело:
— Продажные шкуры. Вот чего стоит ваше слово.
Ренье поворачивается к нему стремительно, и теперь, думает Анхель, он, в самом деле, похож на огромного ирландского волкодава, разъяренного и оскаленного:
— Мы верны тем, кто платит. Господин граф платит, мы ему верны.
— Ты сказал, что не поведешь туда своих людей!
— Господин граф, вы наняли нас умереть?
— Что? — в темноте синева этих глаз кажется Анхелю затягивающим ультрамарином, и ему трудно удержать нить ссоры…
— Или нас наняли, чтобы мы выиграли для вас этот бой?
— Зачем мне ваша смерть? — граф даже трясет головой. — Мне надо дать возможность отцу…
— Это я уже слышал.
Ренье в два широких шага подходит вплотную, он выше на полголовы и смотрит Анхелю в лицо сверху вниз.
— Что нужно тебе?
Анхель впервые видит его так близко. Ему вдруг хочется схватить Ренье за плечи и не отпускать…
— Ну так что же? — тихо повторяет наемник.
— Победа, — так же тихо отвечает Анхель.
— Я принесу ее тебе. До рассвета.
Он разворачивается, задевая полами плаща графские ноги, подхватывает с земли флягу и шагает в темноту.
Негромкий пересвист, шорох, темные тени, скользящие в подлеске — и снова все затихает.
Командир отряда неловко кланяется:
— Вот вам мое слово, господин граф, уйдут они этой ночью, и поминай, как звали… продажные твари все одинаковы… Доброй ночи, ваша светлость. С вашего разрешения, проверю караулы. К рассвету мы будем готовы выступать.
Анхель молча машет рукой — ступай.
Час утекает за часом, Анхель даже не может понять, медленно или быстро.
Кругом тишина и темнота, только почти догоревший костер расталкивает ее редкими трескучими вспышками и переливчатым светом тлеющих углей.
Огню нужна еда, думает молодой граф и поднимается, чтобы набрать веток, сложенных у края поляны. Но как только он шагает за пределы круга слабого света, как на третьем же шаге влетает в чью-то широкую грудь…
— Я принес тебе победу, — горячее дыхание щекочет ему скулу. — Как и обещал, до рассвета.
— Победу?
Ренье подхватывает его, тянет к костру, и слабый отсвет выхватывает из темноты их фигуры. Наемник вытягивает вперед руку… и Анхель чуть не давится тошнотой…
С перерубленной шеи барона еще падают редкие капли крови. Мертвые губы искривлены в гримасе, а в глазах уже густеет тусклая муть.
Ренье опускает руку и разжимает пальцы. Мертвая голова с глухим стуком падает в траву.
— Я принес тебе победу… — он сдергивает широкий плащ, одним взмахом расстилая его на земле. — И хочу свою награду…
От стыда жарко вспыхивают щеки, как в тот, уже кажущийся очень далеким первый день… Но у Анхеля нет ни сил, ни желания сопротивляться, когда в его губы впиваются жесткие губы Ренье, когда по телу шарят жадные горячие ладони, сдирая плащ, рубаху и штаны, прихватывая, растирая, грубо лаская открывающуюся голую кожу, когда его валят наземь и придавливают таким же нагим разгоряченным телом…
К черту все! Пусть зубы впиваются в шею и плечи, пусть пальцы, шершавые и жесткие от рукоятей сарацинских мечей, терзают соски, давят ребра, сжимают задницу и щупают как продажную девку…
Ренье закидывает его ноги себе на плечи, спускает изо рта на руку вязкую слюну и ныряет ладонью вниз… И Анхель стонет, когда влажная рука проходится по яйцам и жмет куда-то под ними, от чего пальцы на ногах сводит короткой судорогой, а член дергается, словно просится в эту ладонь и получает ее… мозолистую, сильную и почему-то нежную…
А потом этих ласк, и грубых, и нежных, становится невыносимо мало, и Анхелю хочется содрать с себя кожу, чтобы быть ближе, но все оказывается куда проще… он всхлипывает, когда пальцы Ренье толкаются ему в рот, а потом еще раз — когда по его же собственной слюне и собранной с члена смазке они вдавливаются ему в зад, нетерпеливо, безжалостно, но от этого почему-то все становится только ярче… если эта жгучая боль — плата за то, чтобы быть вместе, Анхель готов заплатить…
Он не чувствует собственных слез, только губы любовника, скользящие то по лицу, то по взмокшей шее, только его плоть туго входящую внутрь и чуть легче скользящую наружу, и снова внутрь… Ему кажется, что между этими толчками, неторопливыми и глубокими, успевают родиться, вспыхнуть и сгореть звезды, ему кажется, что так же неторопливо и глубоко дышит под ними сама земля…
И не понимает, что уже и сам подается вперед, все ближе, что тело над ним вздрагивает все сильнее, что оба дышат все чаще и оба уже захлебываются в жестком ускоряющемся ритме, что боль стала сладкой и пряной, как перестоявшее вино… пока не задыхается в последнем крике, судорожно глотая воздух… и прячась от всего мира за просыпавшимися ему на лицо влажными светлыми волосами, за частым, хриплым, жарким дыханием, за укрывшим его горячим подрагивающим телом…
Анхель помнит все, как будто это было вчера.
Он спросил:
— Теперь ты уйдешь?
Ренье глубоко вздохнул, но ответил спокойно:
— Ты получил то, за что заплатил. Твоя битва выиграна.
— Ты предан тому, кто платит…
— Продажные шкуры. Вот чего стоит ваше слово.
Ренье поворачивается к нему стремительно, и теперь, думает Анхель, он, в самом деле, похож на огромного ирландского волкодава, разъяренного и оскаленного:
— Мы верны тем, кто платит. Господин граф платит, мы ему верны.
— Ты сказал, что не поведешь туда своих людей!
— Господин граф, вы наняли нас умереть?
— Что? — в темноте синева этих глаз кажется Анхелю затягивающим ультрамарином, и ему трудно удержать нить ссоры…
— Или нас наняли, чтобы мы выиграли для вас этот бой?
— Зачем мне ваша смерть? — граф даже трясет головой. — Мне надо дать возможность отцу…
— Это я уже слышал.
Ренье в два широких шага подходит вплотную, он выше на полголовы и смотрит Анхелю в лицо сверху вниз.
— Что нужно тебе?
Анхель впервые видит его так близко. Ему вдруг хочется схватить Ренье за плечи и не отпускать…
— Ну так что же? — тихо повторяет наемник.
— Победа, — так же тихо отвечает Анхель.
— Я принесу ее тебе. До рассвета.
Он разворачивается, задевая полами плаща графские ноги, подхватывает с земли флягу и шагает в темноту.
Негромкий пересвист, шорох, темные тени, скользящие в подлеске — и снова все затихает.
Командир отряда неловко кланяется:
— Вот вам мое слово, господин граф, уйдут они этой ночью, и поминай, как звали… продажные твари все одинаковы… Доброй ночи, ваша светлость. С вашего разрешения, проверю караулы. К рассвету мы будем готовы выступать.
Анхель молча машет рукой — ступай.
Час утекает за часом, Анхель даже не может понять, медленно или быстро.
Кругом тишина и темнота, только почти догоревший костер расталкивает ее редкими трескучими вспышками и переливчатым светом тлеющих углей.
Огню нужна еда, думает молодой граф и поднимается, чтобы набрать веток, сложенных у края поляны. Но как только он шагает за пределы круга слабого света, как на третьем же шаге влетает в чью-то широкую грудь…
— Я принес тебе победу, — горячее дыхание щекочет ему скулу. — Как и обещал, до рассвета.
— Победу?
Ренье подхватывает его, тянет к костру, и слабый отсвет выхватывает из темноты их фигуры. Наемник вытягивает вперед руку… и Анхель чуть не давится тошнотой…
С перерубленной шеи барона еще падают редкие капли крови. Мертвые губы искривлены в гримасе, а в глазах уже густеет тусклая муть.
Ренье опускает руку и разжимает пальцы. Мертвая голова с глухим стуком падает в траву.
— Я принес тебе победу… — он сдергивает широкий плащ, одним взмахом расстилая его на земле. — И хочу свою награду…
От стыда жарко вспыхивают щеки, как в тот, уже кажущийся очень далеким первый день… Но у Анхеля нет ни сил, ни желания сопротивляться, когда в его губы впиваются жесткие губы Ренье, когда по телу шарят жадные горячие ладони, сдирая плащ, рубаху и штаны, прихватывая, растирая, грубо лаская открывающуюся голую кожу, когда его валят наземь и придавливают таким же нагим разгоряченным телом…
К черту все! Пусть зубы впиваются в шею и плечи, пусть пальцы, шершавые и жесткие от рукоятей сарацинских мечей, терзают соски, давят ребра, сжимают задницу и щупают как продажную девку…
Ренье закидывает его ноги себе на плечи, спускает изо рта на руку вязкую слюну и ныряет ладонью вниз… И Анхель стонет, когда влажная рука проходится по яйцам и жмет куда-то под ними, от чего пальцы на ногах сводит короткой судорогой, а член дергается, словно просится в эту ладонь и получает ее… мозолистую, сильную и почему-то нежную…
А потом этих ласк, и грубых, и нежных, становится невыносимо мало, и Анхелю хочется содрать с себя кожу, чтобы быть ближе, но все оказывается куда проще… он всхлипывает, когда пальцы Ренье толкаются ему в рот, а потом еще раз — когда по его же собственной слюне и собранной с члена смазке они вдавливаются ему в зад, нетерпеливо, безжалостно, но от этого почему-то все становится только ярче… если эта жгучая боль — плата за то, чтобы быть вместе, Анхель готов заплатить…
Он не чувствует собственных слез, только губы любовника, скользящие то по лицу, то по взмокшей шее, только его плоть туго входящую внутрь и чуть легче скользящую наружу, и снова внутрь… Ему кажется, что между этими толчками, неторопливыми и глубокими, успевают родиться, вспыхнуть и сгореть звезды, ему кажется, что так же неторопливо и глубоко дышит под ними сама земля…
И не понимает, что уже и сам подается вперед, все ближе, что тело над ним вздрагивает все сильнее, что оба дышат все чаще и оба уже захлебываются в жестком ускоряющемся ритме, что боль стала сладкой и пряной, как перестоявшее вино… пока не задыхается в последнем крике, судорожно глотая воздух… и прячась от всего мира за просыпавшимися ему на лицо влажными светлыми волосами, за частым, хриплым, жарким дыханием, за укрывшим его горячим подрагивающим телом…
Анхель помнит все, как будто это было вчера.
Он спросил:
— Теперь ты уйдешь?
Ренье глубоко вздохнул, но ответил спокойно:
— Ты получил то, за что заплатил. Твоя битва выиграна.
— Ты предан тому, кто платит…
Страница 3 из 4
