Поначалу была написана одна история. И автор думал, что ею все закончится. Но, кажется, потихоньку рождается сборник страшных и не очень сказок на ночь. Понятия не имею, сколько их получится в итоге. Данный оридж является сиквелом к ориджу этой же серии «О слепых и о слепцах». Хотя, по сути, это, конечно, вбоквел. Жуткое слово, а что делать?
16 мин, 27 сек 7505
Знакомый густой баритон зарокотал от камина:
— Оставь его… Над тем, кому довелось дважды бражить с богами, не должно смеяться. Пройди к огню, смертный, будь с нами в эту печальную ночь…
И только сейчас Йохан понял, что понятия не имеет, как сказать Тору о Хёде… В полете под и над сугробами мысль дозреть не успела. Но, увидев, как Громовержец наливает в огромную чашу пенящуюся брагу из кувшина, решил, что иногда самый короткий путь — и впрямь прямой.
— Постой, Тор. Не пей, послушай меня.
— О чем твоя речь? И отчего мне не пить?
— Ну… Вряд ли Хёд обрадуется, если ты заявишься к нему пьяным.
В наступившей тишине оглушительно треснуло, полыхнув искрами, полено.
Миг — и вот уже над Йоханом возвышается широкоплечая громада. И в голосе не перекаты могучей реки по камням, а грохот приближающихся громовых раскатов.
— Что ты сказал?
И запах… Отчетливый и резкий запах озона, от которого волоски на теле встают дыбом…
— Твой… возлюбленный Хёд жив.
— Глупость речешь, смертный! Или мы все в царстве Хель?!
Йохан набирается мужества и поднимает глаза:
— Над камином стоит доска… Там…
— Прорицание вёльвы, я знаю. Что дальше, смер-р-ртный?
Ему показалось, или за окном в сгущающейся темноте действительно блеснула молния? Мать твою, он сюда за этим пришел — и сделает это!
— Как зовется этот дом?
В глазах Громовержца, под сдвинутыми бровями — вспышка недоумения, и еще одна молния за окном, точно зигзагом, раскроила небо!
— Волчий отец назвал его Хрофтовым схроном, — Немайн, словно и не пила вовсе, вытянулась тонкой черной струной недалеко от Тора. — Что с того?
— Ну… Если все сложить… То здесь не хватает только Бальдра, так?
— Хрофтов схрон…
Тор выпрямляется во весь рост, поворачиваясь к дверям, где, привалившись к косяку, стоит его сводный брат. Со змеиной усмешкой на губах.
— Йотунхемская погань…
Локи легко пожимает плечами:
— Братец, кто ж тебе виноват, что ты ни читать, ни думать не умеешь?
— Ты знал!
— И ты бы знал, дурень, если бы раскрыл глаза!
— Выродок!
— Гляди, коли вздумал
Вздорить ты, братец,
В поруганье со мною тягаться,
Обильнее будут обиды ответные!
Молния за окном и огонь в камине вспыхивают разом, чуть не ослепляя, и Йохан смутно видит, как медленно вырастает тонкая фигура Локи, все выше, отбрасывая тень на всю залу, где по углам зашепталась темень с отливом в зелень, как отблески его огромных глаз… Как придвинулась к нему бледно засветившаяся, будто подземный мох, Хель…
И слышит, как за окном грохочет гром, и как воет чудовищный волк…
— Тор!
Смешно надеяться, что они услышат его, сошедшиеся в старой обиде боги-почти-что-братья… Но Йохан все равно кричит, теперь уже перекрывая завывание налетевшей за окнами снежной бури в росчерках сотен электрических ветвей, молотящих по горным вершинам:
— Тор! Хёд здесь!
— Что?
— Хёд наверху…
Он разворачивается так стремительно, что распустившиеся волосы рассыпаются в воздухе рыже-золотым плащом, еще секунда — и тяжелые шаги грохочут по ступеням, а потом слышен звонкий вскрик…
И тут Локи смеется. Вырастая под самую крышу, он хохочет так, что огонь рвется и гаснет, как под порывами ветра… И, затрещав, рушится фасадная стена дома… и за его спиной теперь не только Хель, превратившаяся в великаншу, но и Фенрир, неторопливо идущий к ним… А сине-черный холод и ветер вдруг свиваются кольцами, чтобы подняться над его головой огромным змеем с пылающими красными глазами, рассеченными вертикальным зрачком…
Он хохочет, словно не смеялся много сотен веков, потому что знал — этот смех будет последним, что услышит мир, осыпающийся ломкими осколками под натиском надвигающейся тьмы…
Йохан поднимает голову, чтобы последний раз посмотреть ему в лицо, и отчаянно кричит…
— Ты что орешь?
Йохан распахивает глаза.
Спальня. Его спальня. Его кровать.
Он сидит, чуть прикрытый смятым перекрученным одеялом, взъерошенный и ошалевший, только что вынырнувший почти что из бездны и смотрит… на худого черноволосого парня, стоящего на верхней ступеньке лестницы.
Йохан зажмуривается и снова поднимает веки.
Худой, черноволосый, зеленоглазый, жилистый и даже на вид удивительно ловкий, одетый в домашние штаны из мягкого флиса и черную майку, подчеркивающую ледяную белизну кожи, — он никуда не девается.
Йохан открывает пересохший рот и выдыхает только одно слово:
— Локи…
Парень закатывает глаза и стонет:
— Ну все ясно-о-о-о… Тебе опять снилось черт знает что! И ты опять уперся, что я — Локи… Хо-ро-шо! Если тебе так этого хочется, зови меня Локи, мне все равно…
Он разворачивается, чтобы спуститься вниз:
— Но мне будет совсем не все равно, если ты не вытащишь немедленно свой обожаемый мной зад из постели и не спустишься завтракать!
— Что?
Тот, кто согласился отзываться на имя Локи, уже сбегает на несколько ступеней вниз, но тут же возвращается.
— Что значит «что»?
Прыжок, и он уже на краю кровати, и ползет, играя напоказ каждой мышцей, Йохану по ногам, укрытым одеялом, заставляя лечь и подбираясь все ближе к лицу…
— Оставь его… Над тем, кому довелось дважды бражить с богами, не должно смеяться. Пройди к огню, смертный, будь с нами в эту печальную ночь…
И только сейчас Йохан понял, что понятия не имеет, как сказать Тору о Хёде… В полете под и над сугробами мысль дозреть не успела. Но, увидев, как Громовержец наливает в огромную чашу пенящуюся брагу из кувшина, решил, что иногда самый короткий путь — и впрямь прямой.
— Постой, Тор. Не пей, послушай меня.
— О чем твоя речь? И отчего мне не пить?
— Ну… Вряд ли Хёд обрадуется, если ты заявишься к нему пьяным.
В наступившей тишине оглушительно треснуло, полыхнув искрами, полено.
Миг — и вот уже над Йоханом возвышается широкоплечая громада. И в голосе не перекаты могучей реки по камням, а грохот приближающихся громовых раскатов.
— Что ты сказал?
И запах… Отчетливый и резкий запах озона, от которого волоски на теле встают дыбом…
— Твой… возлюбленный Хёд жив.
— Глупость речешь, смертный! Или мы все в царстве Хель?!
Йохан набирается мужества и поднимает глаза:
— Над камином стоит доска… Там…
— Прорицание вёльвы, я знаю. Что дальше, смер-р-ртный?
Ему показалось, или за окном в сгущающейся темноте действительно блеснула молния? Мать твою, он сюда за этим пришел — и сделает это!
— Как зовется этот дом?
В глазах Громовержца, под сдвинутыми бровями — вспышка недоумения, и еще одна молния за окном, точно зигзагом, раскроила небо!
— Волчий отец назвал его Хрофтовым схроном, — Немайн, словно и не пила вовсе, вытянулась тонкой черной струной недалеко от Тора. — Что с того?
— Ну… Если все сложить… То здесь не хватает только Бальдра, так?
— Хрофтов схрон…
Тор выпрямляется во весь рост, поворачиваясь к дверям, где, привалившись к косяку, стоит его сводный брат. Со змеиной усмешкой на губах.
— Йотунхемская погань…
Локи легко пожимает плечами:
— Братец, кто ж тебе виноват, что ты ни читать, ни думать не умеешь?
— Ты знал!
— И ты бы знал, дурень, если бы раскрыл глаза!
— Выродок!
— Гляди, коли вздумал
Вздорить ты, братец,
В поруганье со мною тягаться,
Обильнее будут обиды ответные!
Молния за окном и огонь в камине вспыхивают разом, чуть не ослепляя, и Йохан смутно видит, как медленно вырастает тонкая фигура Локи, все выше, отбрасывая тень на всю залу, где по углам зашепталась темень с отливом в зелень, как отблески его огромных глаз… Как придвинулась к нему бледно засветившаяся, будто подземный мох, Хель…
И слышит, как за окном грохочет гром, и как воет чудовищный волк…
— Тор!
Смешно надеяться, что они услышат его, сошедшиеся в старой обиде боги-почти-что-братья… Но Йохан все равно кричит, теперь уже перекрывая завывание налетевшей за окнами снежной бури в росчерках сотен электрических ветвей, молотящих по горным вершинам:
— Тор! Хёд здесь!
— Что?
— Хёд наверху…
Он разворачивается так стремительно, что распустившиеся волосы рассыпаются в воздухе рыже-золотым плащом, еще секунда — и тяжелые шаги грохочут по ступеням, а потом слышен звонкий вскрик…
И тут Локи смеется. Вырастая под самую крышу, он хохочет так, что огонь рвется и гаснет, как под порывами ветра… И, затрещав, рушится фасадная стена дома… и за его спиной теперь не только Хель, превратившаяся в великаншу, но и Фенрир, неторопливо идущий к ним… А сине-черный холод и ветер вдруг свиваются кольцами, чтобы подняться над его головой огромным змеем с пылающими красными глазами, рассеченными вертикальным зрачком…
Он хохочет, словно не смеялся много сотен веков, потому что знал — этот смех будет последним, что услышит мир, осыпающийся ломкими осколками под натиском надвигающейся тьмы…
Йохан поднимает голову, чтобы последний раз посмотреть ему в лицо, и отчаянно кричит…
— Ты что орешь?
Йохан распахивает глаза.
Спальня. Его спальня. Его кровать.
Он сидит, чуть прикрытый смятым перекрученным одеялом, взъерошенный и ошалевший, только что вынырнувший почти что из бездны и смотрит… на худого черноволосого парня, стоящего на верхней ступеньке лестницы.
Йохан зажмуривается и снова поднимает веки.
Худой, черноволосый, зеленоглазый, жилистый и даже на вид удивительно ловкий, одетый в домашние штаны из мягкого флиса и черную майку, подчеркивающую ледяную белизну кожи, — он никуда не девается.
Йохан открывает пересохший рот и выдыхает только одно слово:
— Локи…
Парень закатывает глаза и стонет:
— Ну все ясно-о-о-о… Тебе опять снилось черт знает что! И ты опять уперся, что я — Локи… Хо-ро-шо! Если тебе так этого хочется, зови меня Локи, мне все равно…
Он разворачивается, чтобы спуститься вниз:
— Но мне будет совсем не все равно, если ты не вытащишь немедленно свой обожаемый мной зад из постели и не спустишься завтракать!
— Что?
Тот, кто согласился отзываться на имя Локи, уже сбегает на несколько ступеней вниз, но тут же возвращается.
— Что значит «что»?
Прыжок, и он уже на краю кровати, и ползет, играя напоказ каждой мышцей, Йохану по ногам, укрытым одеялом, заставляя лечь и подбираясь все ближе к лицу…
Страница 4 из 5
