Опасное лето

С бьющимся сердцем, пятясь, подошли они к колодцу и остановились.

Фрекен Снорк взяла Филифьонку за лапу.

Солнечная полоска на востоке стала шире, а дым от костра окрасился в нежный розовый цвет.

Быстро обернувшись, они поглядели в воду.

Они увидели самих себя, край колодца и посветлевшее небо.

Дрожа, они стали ждать. Они ждали долго.

И вдруг — нет, даже страшно сказать! — вдруг они увидели, как громадная голова вынырнула рядом с их отражением в воде. Голова какого то хемуля!

То был злой и ужасно уродливый хемуль в полицейской фуражке!

В тот самый миг, когда Муми тролль срывал свой девятый цветок, он услышал отчаянный крик. Бросившись бежать, он увидел огромного хемуля, который одной лапой тряс фрекен Снорк, а другой — Филифьонку.

— Ну теперь вы все трое угодите в кутузку! — кричал Хемуль.

— Поджигатели! Морровы дети! Попробуйте только сказать, что это не вы сорвали все таблички и сожгли их. Попробуйте, если посмеете!

Но этого они, разумеется, не могли сделать. Ведь они поклялись не произносить ни слова!

Страшно подумать, что было бы, если бы Муми мама, проснувшись в день летнего солнцестояния, узнала, что Муми тролль сидит в тюрьме! Или если бы кто нибудь рассказал Мюмле, что ее младшая сестренка, обмотавшись ангорской шерстью, спит в шалаше из еловых веток, который соорудил Снусмумрик.

Ничего этого они не знали, и им оставалось только надеяться на лучшее. Ведь на долю семейства муми троллей выпадало приключений куда больше, чем на долю любой другой семьи, и разве все не кончалось благополучно?!

— Малышка Мю привыкла сама заботиться о себе. Я больше беспокоюсь о том, кто ненароком окажется рядом с ней, — сказала Мюмла.

Муми мама выглянула из окна. Шел дождь.

«Только бы они не простудились», — подумала она и осторожно уселась на кровать. Она была вынуждена проявлять осторожность. После того как они сели на мель, пол перекосило, и Муми папе пришлось прибить мебель к полу гвоздями. Хуже всего приходилось им во время еды, потому что тарелки то и дело скатывались на пол, а когда папа пытался крепко прибить их гвоздями, они раскалывались. У всех было такое чувство, будто они постоянно занимаются альпинизмом и поднимаются в горы, так как они ступали одной ногой чуть выше, а другой — чуть ниже. Муми папа стал опасаться, что их ноги начнут расти неодинаково. (Правда, Хомса считал, что если ходить немного в противоположном направлении, то ноги выровняются.) Эмма, как обычно, подметала пол.

Она с трудом карабкалась наверх, подталкивая перед собой мусор. На полпути мусор снова скатывался вниз, и ей приходилось все начинать сначала.

— Разве не лучше мести в другую сторону? — осторожно предложил Муми папа.

— Здесь я никому не позволю меня учить, как мести, — возмутилась Эмма.

— Я так мету сцену с тех пор, как вышла замуж за маэстро Филифьонка, и так буду мести, пока не умру.

— А где же сейчас твой муж, Эмма? — спросила Муми мама.

— Он умер, — с достоинством ответила Эмма.

— Ему на голову упал железный занавес, и им обоим пришел конец.

— О, бедная, бедная Эмма! — воскликнула мама.

Эмма порылась в кармане и вытащила пожелтевшую фотографию.

— Вот как выглядел Филифьонк в молодости, — сказала она.

Муми мама взглянула на фотографию. Маэстро Филифьонк стоял на фоне картины с изображенными на ней пальмами. На его физиономии выделялись огромные усы, а рядом с ним примостился кто то ужасно озабоченный, с маленьким колпачком на голове.

— Какой представительный! — воскликнула Муми мама.

— И картину за его спиной я узнаю.

— Это задняя кулиса для «Клеопатры», — холодно заметила Эмма.

— Эту молодую даму зовут Клеопатра? — спросила мама.

Эмма схватилась за голову.

— «Клеопатра» — это название пьесы, — устало пояснила она.

— А молодая дама рядом с ним — это дочь его сводной сестры Филифьонка. Удивительно несимпатичная племянница. Она присылает нам каждый год открытки с приглашением на праздник летнего солнцестояния, но я не утруждаю себя ответами. Вероятно, ей просто хочется пристроиться в театр.

— И вы ее не пускаете? — с упреком спросила мама.

Эмма даже бросила метлу.

— Сил моих больше нет! — воскликнула она.

— Вы ничего не знаете о театре, ничегошеньки. Меньше чем ничего. И хватит об этом.

— Не могли бы вы, Эмма, немножко просветить меня? — робко попросила Муми мама.

Эмма заколебалась, но затем решила смилостивиться.

Она села на краешек постели возле Муми мамы и сказала:

— Театр — это не зал и не палуба парохода. Театр — это самое важное в мире, потому что там показывают, какими все должны быть и какими мечтают быть, — правда, многим не хватает на это смелости, — и какие они в жизни.

— Так это же исправительный дом! — в ужасе воскликнула Муми мама.

Эмма терпеливо покачала головой. Она взяла клочок бумаги и дрожащей лапкой нарисовала театр для Муми мамы. Она объяснила что к чему и записала, чтобы Муми мама ничего не забыла.

Пока Эмма рисовала, подошли все остальные и окружили ее.

— Вот так было в театре, когда мы ставили «Клеопатру», — рассказывала Эмма.