Посвящается Луи Коше.
26 мин, 14 сек 6607
Как бы то ни было, примерно через час, не в силах успокоить возбуждение, вызванное, пусть и таким коротким, но все же смятением, я бродил по берегу моря, довольно-таки далеко от домов, как вдруг из мрака, отделившись от скалы, возник мужской силуэт.
Новая луна слабо освещала морской пейзаж. Мне показалось, что я узнал Борелли. Раздираемый страхом и любопытством, я начал украдкой продвигаться вдоль прибрежных скал, каждую секунду теряя его из виду, но лишь для того, чтобы в следующий миг увидеть уже чуть ближе, неподвижного, словно статуя. Да, это точно был он.
Но где же я встречал его прежде.
Помня об ужасе, в который его повергал мой необычный вид, я окликнул его еще издали и весело назвался.
Борелли, однако же, от этого вздрогнул не меньше, чем кипарис от порыва ветра.
Казалось, он просто созерцает ночное море. Благородный плащ, наброшенный на плечи, придавал ему романтизма.
В ногах у него валялись какие-то предметы.
— Только не говорите мне снова, что не любите Амфитриту<sup>5</sup>! — воскликнул я шутливым тоном. — Явиться сюда в такой час, чтобы полюбоваться…
— Ну и что же? — проворчал он. — Вам-то до этого какое дело, а. Да, я люблю море, но не так сильно, как одиночество, усекли?
Я удивился тому, что он выражается так громко, голосом, перекрывавшим шум морского прибоя, притом что я находился совсем рядом. Я приписал это его гневу. Внезапно он бросил:
— Почему же вы не осмеливаетесь расспросить меня относительно того, что лежит на земле, прямо передо мной? — Но… — протянул я, растерявшись, — я как-то даже не думал…
Борелли пожал плечами. Я заметил, что его интересует исключительно море: он беспрерывно обводил взглядом его зыбкую гладь. Залитое лунным светом, море выглядело относительно смирным. В его водах резвился дельфин; время от времени можно было уловить его вращение или мимолетный, с перламутровым отблеском, взмах хвостом. Выстроившиеся в ряд маяки по-разному жестикулировали своими мерцавшими бесконечными огнями крыльями.
— Не думали? — усмехнулся Борелли. — Полноте! Вы просто боитесь. Я на дух не переношу навязчивых людей; и вы это отлично понимаете. Оставьте меня в покое, милейший!
Я был всего лишь немощным стариком…
— Послушайте, Борелли: так и быть, я уйду. Я вовсе не намеревался вам докучать, мой мальчик. Но я хочу, чтобы вы знали: я ничего не боюсь. Так что это за вещицы валяются у ваших ног? — Проваливайте! Уматывайте отсюда! — проревел великан. — Дайте мне побыть одному, не то…
Я удалился спокойным шагом, с трудом сдерживая яростное желание побежать, рвануть со всех ног.
По возвращении в Монте-Карло я спросил себя: а не воспользоваться ли мне отсутствием опасного чичисбея, чтобы попытаться переговорить с г-жой Борелли. Удержал меня от этого демарша поздний час. В обоих окнах этих искателей приключений уже не горел свет; сон бедняжки показался мне счастьем, которое следовало разрушить разве что в обмен на другое. Я прошел мимо.
* * *
В этом приключении было столько интригующих нюансов (к коим относился и пленявший меня голос, и возбуждавшая мое милосердие женщина, и вызывавший у меня подозрения мужчина), что я позволил своим спутникам отправиться в обратный путь без меня.
Вскоре после полудня мне доложили о приходе Борелли.
Я принял его в моей комнате. По его словам, он зашел ко мне исключительно как сосед к соседу. Никаких намеков на ночной инцидент он не делал. Но уже после нескольких малозначащих фраз он решительно попросил одолжить ему двадцать пять луидоров<sup>6</sup>.
Весьма раздосадованный, я увильнул от прямого ответа, переведя разговор на другую тему и адресовав ему мои комплименты касательно того стечения меломанов, которое певица привлекла в театр и в княжество. Благодаря ней все билеты на ближайшие две недели выступлений были распроданы, а гостиницы — переполнены.
В ответ супруг-импресарио заявил мне, что собирается потребовать от Генсбура серьезной надбавки, иначе его жена больше петь не будет. И я предполагаю, что он уже был готов повторить свое требование пятисот франков, но сделать это ему помешал один неожиданный факт.
Лицо его изменилось. Весь обратившись в слух, он жестом призвал меня к молчанию. Прежде чем я услышал что бы то ни было, он, словно одержимый, ринулся на балкон.
Все прохожие, все гуляющие двигались в одном и том же направлении — торопливым шагом, той гипнотической и молчаливой походкой, которая с первого же взгляда наполняет вас тревогой. Внизу, у «Виллы Чаек» необычайный голос распевал нечто непонятное и неупорядоченное.
И именно на этот голос шли, словно сомнамбулы, все эти люди.
— Я же запретил ей…
Концовки фразы я не расслышал. В четыре прыжка он оказался внизу лестницы, также спеша к притягательной певице.
То ли в силу эффекта неукротимого любопытства, которое привязывало меня к их судьбе, то ли вследствие мелодичного магнетизма, но я последовал за ним.
На манящий призыв голоса со всех сторон сбегались люди.
То, что она пела, не было похоже ни на что из известного.
Новая луна слабо освещала морской пейзаж. Мне показалось, что я узнал Борелли. Раздираемый страхом и любопытством, я начал украдкой продвигаться вдоль прибрежных скал, каждую секунду теряя его из виду, но лишь для того, чтобы в следующий миг увидеть уже чуть ближе, неподвижного, словно статуя. Да, это точно был он.
Но где же я встречал его прежде.
Помня об ужасе, в который его повергал мой необычный вид, я окликнул его еще издали и весело назвался.
Борелли, однако же, от этого вздрогнул не меньше, чем кипарис от порыва ветра.
Казалось, он просто созерцает ночное море. Благородный плащ, наброшенный на плечи, придавал ему романтизма.
В ногах у него валялись какие-то предметы.
— Только не говорите мне снова, что не любите Амфитриту<sup>5</sup>! — воскликнул я шутливым тоном. — Явиться сюда в такой час, чтобы полюбоваться…
— Ну и что же? — проворчал он. — Вам-то до этого какое дело, а. Да, я люблю море, но не так сильно, как одиночество, усекли?
Я удивился тому, что он выражается так громко, голосом, перекрывавшим шум морского прибоя, притом что я находился совсем рядом. Я приписал это его гневу. Внезапно он бросил:
— Почему же вы не осмеливаетесь расспросить меня относительно того, что лежит на земле, прямо передо мной? — Но… — протянул я, растерявшись, — я как-то даже не думал…
Борелли пожал плечами. Я заметил, что его интересует исключительно море: он беспрерывно обводил взглядом его зыбкую гладь. Залитое лунным светом, море выглядело относительно смирным. В его водах резвился дельфин; время от времени можно было уловить его вращение или мимолетный, с перламутровым отблеском, взмах хвостом. Выстроившиеся в ряд маяки по-разному жестикулировали своими мерцавшими бесконечными огнями крыльями.
— Не думали? — усмехнулся Борелли. — Полноте! Вы просто боитесь. Я на дух не переношу навязчивых людей; и вы это отлично понимаете. Оставьте меня в покое, милейший!
Я был всего лишь немощным стариком…
— Послушайте, Борелли: так и быть, я уйду. Я вовсе не намеревался вам докучать, мой мальчик. Но я хочу, чтобы вы знали: я ничего не боюсь. Так что это за вещицы валяются у ваших ног? — Проваливайте! Уматывайте отсюда! — проревел великан. — Дайте мне побыть одному, не то…
Я удалился спокойным шагом, с трудом сдерживая яростное желание побежать, рвануть со всех ног.
По возвращении в Монте-Карло я спросил себя: а не воспользоваться ли мне отсутствием опасного чичисбея, чтобы попытаться переговорить с г-жой Борелли. Удержал меня от этого демарша поздний час. В обоих окнах этих искателей приключений уже не горел свет; сон бедняжки показался мне счастьем, которое следовало разрушить разве что в обмен на другое. Я прошел мимо.
* * *
В этом приключении было столько интригующих нюансов (к коим относился и пленявший меня голос, и возбуждавшая мое милосердие женщина, и вызывавший у меня подозрения мужчина), что я позволил своим спутникам отправиться в обратный путь без меня.
Вскоре после полудня мне доложили о приходе Борелли.
Я принял его в моей комнате. По его словам, он зашел ко мне исключительно как сосед к соседу. Никаких намеков на ночной инцидент он не делал. Но уже после нескольких малозначащих фраз он решительно попросил одолжить ему двадцать пять луидоров<sup>6</sup>.
Весьма раздосадованный, я увильнул от прямого ответа, переведя разговор на другую тему и адресовав ему мои комплименты касательно того стечения меломанов, которое певица привлекла в театр и в княжество. Благодаря ней все билеты на ближайшие две недели выступлений были распроданы, а гостиницы — переполнены.
В ответ супруг-импресарио заявил мне, что собирается потребовать от Генсбура серьезной надбавки, иначе его жена больше петь не будет. И я предполагаю, что он уже был готов повторить свое требование пятисот франков, но сделать это ему помешал один неожиданный факт.
Лицо его изменилось. Весь обратившись в слух, он жестом призвал меня к молчанию. Прежде чем я услышал что бы то ни было, он, словно одержимый, ринулся на балкон.
Все прохожие, все гуляющие двигались в одном и том же направлении — торопливым шагом, той гипнотической и молчаливой походкой, которая с первого же взгляда наполняет вас тревогой. Внизу, у «Виллы Чаек» необычайный голос распевал нечто непонятное и неупорядоченное.
И именно на этот голос шли, словно сомнамбулы, все эти люди.
— Я же запретил ей…
Концовки фразы я не расслышал. В четыре прыжка он оказался внизу лестницы, также спеша к притягательной певице.
То ли в силу эффекта неукротимого любопытства, которое привязывало меня к их судьбе, то ли вследствие мелодичного магнетизма, но я последовал за ним.
На манящий призыв голоса со всех сторон сбегались люди.
То, что она пела, не было похоже ни на что из известного.
Страница 5 из 8
