Оперная певица

Это било ключом, хохоча и изливаясь в восхитительных криках. То была вся весна, воспевавшая всю любовь. Мужчины слетались на адскую песню, словно птицы на взгляд змеи.

Некоторые женщины пытались удержать своих благоверных, другие же и сами устремлялись на голос. Руки слушавших напрягались, глаза становились безумными, лихорадочные ноги машинально приходили в движение. Шумная орава доведенных до исступления автоматов толпилась у дверей «Виллы Чаек» и под открытым окном певицы.

Борелли бросился в это скопище в неистовом порыве, работая руками и ногами, продвигаясь в глубинах этой живой волны за счет ударов головой и разворотов плеч, жестов пловца и гибкости амфибии. Восторженная толпа позволяла ему буйствовать.

Стоя с открытыми ртами и раздувшимися ноздрями, люди слушали, втягивая в себя этот голос, дыша им, повинуюсь его деспотическим ноткам, казалось, приказывавшим, не произнося этого: «Ближе! Еще ближе! Вперед!».

Как и все прочие, я чувствовал себя порабощенным, затянутым в сети этого монотонного и протяжного пения и, сам того не желая, завороженный и оцепенелый, прорывался в эту человеческую кучу, чтобы любой ценой приблизиться к источнику сладострастных звуков… Они доносились со дна бездны, в которую провалились все влюбленные.

Очарование действовало ровно до вмешательства толстощекого импресарио. Конец пению положил отвратительный реприманд, облаченный в форму недоступной для понимания идиомы…

Теперь, сокрушенные тишиной еще более тихой, чем любая другая, мы смотрели друг на друга глазами людей, только что вышедших из некоего восхитительного и постыдного безумия. Каждый продолжил свой прерванный путь, но уже с пустой головой и истерзанными нервами, преисполненный удивления и смущения. Те, кому удалось протиснуться к двери комнаты, удалялись с зардевшимися лицами. Некоторые плакали. Жизнь вернулась в обычное русло. От производимого ею шума все скрежетали зубами.

* * *

Этот скандальный инцидент имел для моего друга Генсбура самые благоприятные последствия. Г-жа Борелли снова, как и накануне, исполнила арию птички в присутствии лучших представителей местного бомонда, скопления которых заполонили галереи и густой массой забили проходы; и музыка Вагнера на ее устах не стала колдовством столь властным, чтобы загнать за кулисы легион ее поклонников.

Мне нашлось местечко в партере.

Подняв глаза, я заметил неподалеку от себя, в одной из лож, пожилого господина, чья длинная седая борода заставила меня вздрогнуть. Бинокль явил мне образ, который обычно я вижу в зеркалах, с той лишь разницей, что из нас двоих именно я был отражением, бесцветной и дряблой репликой этого величественного старика; именно я был копией, тогда как он являлся оригиналом. С загорелым лицом морского волка, римским носом, двумя бирюзового цвета огоньками под кустистыми бровями, лбом, перечеркнутым красноватой полосой, какие остаются от ношения жестких шлемов, он казался почтенным адмиралом какой-нибудь давно ушедшей в небытие эскадры, старым прославленным кондотьером, дожем Венеции, этой властительницы моря — бессмертным или воскресшим. Широкая грудь его была плотно обтянута фраком. Множество дам украдкой поглядывали на этого величественного патриарха-воителя. Перешептываясь между собой, зрители приписывали ему самые различные королевские имена.

Сомнений не оставалось: это и был враг синьора Борелли — быть может, даже его предок и предок певицы; так как, следовало признать, всем трем лицам были присущи одни и те же, уже отмечавшиеся мною фамильные черты.

Когда птичка запела, лицо старика приобрело выражение трагического благородства; морщинистую правую щеку исказила судорога, словно он что-то оплакивал…

Возгласы «браво!» и крики одобрения. Вызовы на бис.

Всеобщая суматоха.

Я решил взглянуть на старика еще раз. Он исчез.

Должен ли я был предупредить об этом заинтересованное лицо? Я колебался до конца последнего акта, выбирая между преследователем моей протеже и стариком, и в итоге понял, что мои симпатии — на стороне последнего. Противник Борелли мог быть только другом угнетенной и моим союзником; стало быть, именно ее, а не итальянца мне и следовало проинформировать, и как можно скорее.

В надежде на то, что толстощекий импресарио снова занимается на пляже теми темными делишками, которые я помешал ему провернуть прошлой ночью и которые, судя по всему, не позволяют ему покинуть побережье, я отправился на «Виллу Чаек».

Задремавший консьерж пролепетал, что ни господин, ни госпожа Борелли еще не возвращались из театра; что он в этом ручается; что, вообще-то, они никогда не приходят раньше трех-четырех часов утра; что он мне уже говорил об этом только что; и что он не понимает, зачем мне понадобилось будить его дважды за ночь, чтобы спросить об одном и том же.

Мое сердце колотилось как бешеное. На душе было неспокойно.