Посвящается Луи Коше.
26 мин, 14 сек 6609
Пасмурная ночь была не такой благоприятной для наблюдения, как предыдущая, и луне еще только предстояло появиться. Море, античное море, латинское море, убаюкивая свою вечную бессонницу, рассказывало во мраке свои языческие легенды и поэму своей мифологии. То здесь, то там белела пена. Тучи чуть разошлись, и при свете неба я увидел резвящегося в море дельфина, лишь на какие-то мгновения возникающего над водой в перламутровых переливах.
Но вот поднялся громогласный призыв рога… рога, играющего фанфару Зигфрида.
Я остановился.
Чуть ниже моего поста, будто на неком пьедестале, стояла статуя: Борелли, трубящий в рог столь маленький, что его даже не было видно… Борелли, один-одинешенек… Борелли, достойный резца ваятеля.
«А! — подумал я вдруг. — Боже! Какой же я глупец! Теперь все понятно. Он не похож ни на какого реального человека! Он похож на Тритонов<sup>7</sup>, с его-то толстыми щеками! На Тритонов, столь любимых художниками и скульпторами! На тех двух декоративных Тритонов, которых я видел когда-то на водонапорной башне марсельского дворца Лоншан! Забавно, право же! Вот почему мне казалось, что я мог встречать его разве что в стране сновидений!».
Протрубив фанфару, Борелли кого-то позвал. Но он по-прежнему был один. Я видел его со спины. Он стоял в своем широком плаще между морем и мною, на скале. Его призывы повторялись вновь и вновь, торопливые и настойчивые; казалось, он бранит само море. Но он действительно кого-то звал. Но кого. Кругом — лишь тьма. И ни единой живой души.
Он нагнулся, сбежал со скалы. Исчез из виду… Ха! Да нет же. Возник на берегу, у самой воды.
И рог зазвучал вновь, однако это был уже не лейтмотив Зигфрида, но протяжные завывания, напоминавшие то, что в псовой охоте зовется форсированными вызовами. Затем снова послышалась резкая тирада, которую он прокричал в полном одиночестве и которая была обращена к темному Средиземному морю, к той водной пустыне, в которой резвился один лишь дельфин. Потом опять зазвучал рог — кричащий, настоятельный, ревущий…
И ничего более.
Лишь луна, затянутая облаками.
И Борелли, волочащий что-то к берегу моря. Что-то сопротивляющееся. Словно рыбак, вытягивающий свою сеть, — по крайней мере, судя по его движениям (различить что-либо конкретное не представлялось возможным). Ах! Эта штуковина выскользнула у него из рук или же оборвалась; упав на спину, он грязно выругался. Я уловил иностранные слова, проклятия…
Он бесновался на одном и том же месте. Внезапно я увидел, что он абсолютно голый. В ту же секунду он бросился в воду и поплыл с быстротой тюленя, мощно работая плечами и поясницей, точно так же, как пробивался в толпе…
Я уже дрожал от любопытства, сравнимого разве что со страстью. Самое невероятное, однако же, было еще впереди.
В то время как великан уплывал все дальше и дальше в море и растворялся в ночной мгле — примерно там же, где плавал дельфин, которого больше не было видно, — я вдруг услышал некое подобие ржания, доносившегося все оттуда же, из открытого моря… За первым ржанием последовали, смешиваясь воедино, другие; теперь это было громкое ржание, крайне странное и с необычным звучанием; хоровое пение жеребцов, имитирующих крики морских котиков; пение лошадей-моржей, амбигуантных крикунов тьмы и моря…
В этот момент до меня снова донесся призыв Борелли, перекрывающий шум прибоя.
Ему ответил бесконечно далекий голос…
Я едва успел растянуться на земле и заткнуть уши: я почувствовал, что иду вперед, к краю скалы. Еще бы один шаг — и я был бы мертв, так как этим, доносившимся издалека голосом был необычайный голос г-жи Борелли, но уже необузданный и торжествующий; голос, который испускал свою весеннюю песнь, словно гимн освобождения!
Я медленно разжал кулаки, будто тисками сжимавшие уши. Так я удостоверился в том, что человеческий голос и ржание смолкли.
Над плотной массой туч взошла луна.
В море некая подвижная точка двигалась прямо к берегу.
Другая точка — блестящая — следовала за ней в нескольких морских саженях. Двое мужчин. Первый подплыл к берегу.
То был Борелли. Мокрый и тяжело дышащий, он рванул в направлении Монте-Карло. Второй выбрался на берег в том же месте и сразу же бросился вслед за беглецом…
Этим вторым был предок и тоже великан — старик, которому я приходился бесцветной уменьшенной копией. Его длинная седая борода развевалась на ветру погони. Голову его украшала золотая корона. Даже без одежды он походил на Карла Великого, хотя, возможно, он был даже большим властителем, чем император. Рукой грозной и сильной он потрясал, словно копьем или скипетром, чем-то вроде вил.
Погоня скрылась из виду.
Я остался наедине с бескрайним пространством.
По прошествии часа ожидания под светом луны я решил покинуть сцену этой двусмысленной драмы. Но прежде всего я спустился по тропинке к тому месту, где, как я знал, Борелли провел два дня подряд и — предположительно — все дни до этого.
Но вот поднялся громогласный призыв рога… рога, играющего фанфару Зигфрида.
Я остановился.
Чуть ниже моего поста, будто на неком пьедестале, стояла статуя: Борелли, трубящий в рог столь маленький, что его даже не было видно… Борелли, один-одинешенек… Борелли, достойный резца ваятеля.
«А! — подумал я вдруг. — Боже! Какой же я глупец! Теперь все понятно. Он не похож ни на какого реального человека! Он похож на Тритонов<sup>7</sup>, с его-то толстыми щеками! На Тритонов, столь любимых художниками и скульпторами! На тех двух декоративных Тритонов, которых я видел когда-то на водонапорной башне марсельского дворца Лоншан! Забавно, право же! Вот почему мне казалось, что я мог встречать его разве что в стране сновидений!».
Протрубив фанфару, Борелли кого-то позвал. Но он по-прежнему был один. Я видел его со спины. Он стоял в своем широком плаще между морем и мною, на скале. Его призывы повторялись вновь и вновь, торопливые и настойчивые; казалось, он бранит само море. Но он действительно кого-то звал. Но кого. Кругом — лишь тьма. И ни единой живой души.
Он нагнулся, сбежал со скалы. Исчез из виду… Ха! Да нет же. Возник на берегу, у самой воды.
И рог зазвучал вновь, однако это был уже не лейтмотив Зигфрида, но протяжные завывания, напоминавшие то, что в псовой охоте зовется форсированными вызовами. Затем снова послышалась резкая тирада, которую он прокричал в полном одиночестве и которая была обращена к темному Средиземному морю, к той водной пустыне, в которой резвился один лишь дельфин. Потом опять зазвучал рог — кричащий, настоятельный, ревущий…
И ничего более.
Лишь луна, затянутая облаками.
И Борелли, волочащий что-то к берегу моря. Что-то сопротивляющееся. Словно рыбак, вытягивающий свою сеть, — по крайней мере, судя по его движениям (различить что-либо конкретное не представлялось возможным). Ах! Эта штуковина выскользнула у него из рук или же оборвалась; упав на спину, он грязно выругался. Я уловил иностранные слова, проклятия…
Он бесновался на одном и том же месте. Внезапно я увидел, что он абсолютно голый. В ту же секунду он бросился в воду и поплыл с быстротой тюленя, мощно работая плечами и поясницей, точно так же, как пробивался в толпе…
Я уже дрожал от любопытства, сравнимого разве что со страстью. Самое невероятное, однако же, было еще впереди.
В то время как великан уплывал все дальше и дальше в море и растворялся в ночной мгле — примерно там же, где плавал дельфин, которого больше не было видно, — я вдруг услышал некое подобие ржания, доносившегося все оттуда же, из открытого моря… За первым ржанием последовали, смешиваясь воедино, другие; теперь это было громкое ржание, крайне странное и с необычным звучанием; хоровое пение жеребцов, имитирующих крики морских котиков; пение лошадей-моржей, амбигуантных крикунов тьмы и моря…
В этот момент до меня снова донесся призыв Борелли, перекрывающий шум прибоя.
Ему ответил бесконечно далекий голос…
Я едва успел растянуться на земле и заткнуть уши: я почувствовал, что иду вперед, к краю скалы. Еще бы один шаг — и я был бы мертв, так как этим, доносившимся издалека голосом был необычайный голос г-жи Борелли, но уже необузданный и торжествующий; голос, который испускал свою весеннюю песнь, словно гимн освобождения!
Я медленно разжал кулаки, будто тисками сжимавшие уши. Так я удостоверился в том, что человеческий голос и ржание смолкли.
Над плотной массой туч взошла луна.
В море некая подвижная точка двигалась прямо к берегу.
Другая точка — блестящая — следовала за ней в нескольких морских саженях. Двое мужчин. Первый подплыл к берегу.
То был Борелли. Мокрый и тяжело дышащий, он рванул в направлении Монте-Карло. Второй выбрался на берег в том же месте и сразу же бросился вслед за беглецом…
Этим вторым был предок и тоже великан — старик, которому я приходился бесцветной уменьшенной копией. Его длинная седая борода развевалась на ветру погони. Голову его украшала золотая корона. Даже без одежды он походил на Карла Великого, хотя, возможно, он был даже большим властителем, чем император. Рукой грозной и сильной он потрясал, словно копьем или скипетром, чем-то вроде вил.
Погоня скрылась из виду.
Я остался наедине с бескрайним пространством.
По прошествии часа ожидания под светом луны я решил покинуть сцену этой двусмысленной драмы. Но прежде всего я спустился по тропинке к тому месту, где, как я знал, Борелли провел два дня подряд и — предположительно — все дни до этого.
Страница 7 из 8
