Опоздавший

Открыв глаза, Мартин одарил собеседника неопределенным взглядом. Да, пожалуй, именно об этом он и думал.

— Спроси, откуда я знаю, что умру. Все спрашивают.

— Ты со многими уже говорил?

— Там — да, здесь — ни с кем. Ну же, спроси.

Мартин медлил: настойчивость Ричарда возбуждала любопытство, но знание это было интимным и ничем не полезным. Мужчина ободряюще ткнул его в бок, он инстинктивно дернулся, но все же слегка улыбнулся, совсем чуть-чуть.

— И откуда же?

— А вот так… гадалка нагадала. Ты, говорит, поймешь, когда придет твое время, и уйдешь с миром. И я понял. Понял, честное слово, но только мира мне недостает. И теперь, наверное, уже навсегда недостанет.

Они снова замолчали. Ответ вызвал только больше вопросов, похоже, оба это почувствовали — как ворох возмущенных мыслей закопошился, зашуршал, белой мерзостной массой прокатился по тишине, почти осязаемый. Хотелось отшатнуться от этого невидимого вторжения, но Мартин терпел; Ричард в свою очередь сморщился с каким-то веселым задором, и пояснил:

— Не могу описать, как именно понял, что это случится именно сейчас. Сначала просто тревожился, хотел завершить все дела, не понимал даже, почему так. А потом вспомнил — и хитрую гадалку эту, и свои детские страхи, и ежегодное прощание. Что лето умирает, а я летний человек, я… вместе с ним. С самым последним своим. Просто потому, что не успел попрощаться. Глупо так, и так правильно.

Они разошлись, когда солнце целиком вынырнуло из-за горизонта: чуть прохладное, но пронзительно яркое, оно приветственно ослепило их и подстегнуло ветер пробежаться меж одуванчиков, заставляя желтые головки колыхаться, как люди машут рукой. Мартина в этот день ждала работа в больнице до вечера, а там до ночи — очередная смена в кабаке, но он почему-то не стал спрашивать, заглянет ли Ричард. И так ясно было, что не заглянет, на самом деле.

Только на следующее утро в каком-то переулке нашли женщину. В старом мужском сюртуке, почти молодую, но не совсем, некогда рыжую, а сейчас, что странно, практически седую. С застывшими зелеными глазами, будто стекляшками, вырванными из витража. Кому-то эти приметы показались очень броскими, и обыденный, вроде бы, случай тихими слухами прошелся по городу.

Мартин, конечно, узнал Ричарда по описанию — хотя теперь было совсем странно называть этого человека мужским именем. Что-то внутри екнуло, что-то защемило, но он не дал себе дрогнуть. В конце концов, он так и не узнал, за что этот странный человек попал в Деймос, может статься, что «Ричард» заслужил такую погибель. Может статься…

Несколько дней так называемый Ричард только и делал, что говорил, и все больше о себе, о себе, лишь изредка о давних знакомых, а Мартин, выходило, все равно не знал о нем ничего. Ничего, кроме того, что человек этот опоздал попрощаться с тем, что любил, наверное, больше всего на свете; кроме того, что он ушел в смерть с миром, как и предсказала полоумная гадалка, потому что по-другому быть не могло. И, на удивление, этого было ему достаточно, чтобы что-то почувствовать, и достаточно, чтобы не переживать об очередной смерти в своей жизни. Наверное, Ричард сделал чудо, сумев примирить нового, но уже привязавшегося к нему знакомца со своим уходом. Чудо! — а большего и не надо.

Что же касалось того, как он сюда попал… убил, наверное, канделябром какую-нибудь святую персону и поставил галочку в списке незавершенных дел. Почему-то Мартин был уверен, что это очень на него похоже, и был чертовски прав.