Опоздавший

— Тогда мне пришла в голову идея прощаться с летом. Когда прощаешься, легче отпускать, понимаешь? Знаю, что понимаешь. Не ты, наверное, а тот, что поглубже в твоей голове. Все понимает, — он нерешительно протянул руку, сомневаясь, но тяжко выдохнул и осмелился потрепать волка между ушей. Тот не придал значения. — Правда, начал я все это в шутку. Куда мне там было до важности момента, я тогда мыслил совсем в другой плоскости, в другом направлении. Просто занятной показалась эта идея: а ведь действительно, мол, не знаешь, когда умрешь, хоть завтра, так отчего бы и не попрощаться с самым дорогим временем в году. Так и начал. А одуванчики почему? Да просто потому, что похожи на солнце. Я, как понимаешь, не утруждался особенно, придумывая все это. Оно, простое и понятное, словно само взялось во мне и прижилось. Прощание с летом — весело и непринужденно, и, кроме того, это отличная странность в твоем кармане, о которой можно разболтать друзьям или которую можно до последнего держать в секрете, но зато с величайшим чувством собственной важности. Только потом уже, позже… с каждым годом усиливалось ощущение, чувство, знание, что все не так просто. В прошлом году я вдруг понял, что в этот раз это уже не шутка. В этот раз это уже самая что ни на есть истина. Понял! — и не успел.

Рука зарылась в траву, вцепилась в нее, потянула не то отчаянно, не то злобно, а лицо по-прежнему показывало миру будто бы искреннюю улыбку. Волк, внимательно наблюдая за Ричардом, почувствовал, как вдоль позвоночника пробежались мурашки. Ричард снова рассмеялся, но тихо, грустно и чему-то своему.

— Не успел… здесь вот оказался… двадцать седьмое августа… Впрочем, нет, скорее двадцать восьмое, все же это была совсем глубокая ночь, и вскоре уже встало солнце. И я, потерянный, оказавшийся в незнакомом месте, вдруг с ужасом понял, что дело не в месте… дело во времени. Незнакомое время, неподвижное время, время, имеющее другие, незнакомые, законы для своего течения. Там, там сейчас бесконечный момент между последним днем лета и первым днем осени, там каждые двадцать четыре часа разные, каждый не такой, как предыдущий, там умирают и возрождаются времена года — а здесь все одно, в этом проклятом ящике. Все — весна. На часах — весна; в окне — весна; в воздухе; в земле; в этой самой траве; и, самое главное, в солнце.

Вырванный из земли маленький клок травы отправился в непродолжительный полет. Зверь чуть приподнял голову. Странный человек сначала говорил о веселье, и, вроде бы, принял сложившиеся обстоятельства, не жалел об утраченном, а изучал обретенное. Но теперь он больше и сам походил на раненое животное, притворяющееся счастливым человеком, но не умеющее до конца перекроить свою сущность. Наверное, так оборотни бывают привязаны к луне, как Ричард — к лету; наверное, в таком Ричарде было больше правды и искренности, чем во всех его рассказах или напускной браваде.

— Просто не ожидал. Так резко, — пробормотал он, словно оправдываясь, и закрыл лицо ладонью, смотря на небо теперь сквозь пальцы. — Знал, что умру, все умирают, в конце концов, но все равно хотел еще пожить. Так резко…

Волк поднялся, ткнулся лбом в плечо человеку, так молчаливо выразив понимание.

Они не говорили ни слова, пока небо не начало светлеть. Оба попросту не могли: один потому, что был зверем, другой — нуждался в тишине и покое. Только когда рассвет стал необратим, Мартин отошел к оставленной неподалеку одежде и вернулся, уже сбросив черную шкуру. Ричард ждал его, по-мальчишески улегшись животом на землю и лениво помахивая ногами; одуванчики под его немаленьким телом печально мялись, жались друг к другу, становились плоскими. Странно, что он так любил эти растения, но не стеснялся им вредить; впрочем, с самого начала было ясно, что он был странным человеком.

Мартин осторожно присел рядом, на языке у него вертелось множество слов, но ни одно из них не было верным, а в голове мысли хаотично охотились друг за другом, царил бардак, мешались впечатления человечьи и волчьи. Животная память с ее странным восприятием действительности еще не померкла, и он помнил яркие огоньки, летавшие в еще недавно темном ночном воздухе — теперь уже со всех сторон наступало раннее утро.

— Ты иллюзионист, — разумеется, это был не вопрос.

— Вроде того, — Ричард растянулся и замер неподвижно, пытаясь расслабиться. К нему снова вернулась некая веселость, но Мартин больше не верил в ее искренность.

— Может быть… на самом деле ты выглядишь иначе.

— И такое возможно.

Мартин задумчиво прикрыл глаза. У представителей некоторых рас в Деймосе было два облика или даже больше, но он еще не видел людей с подобной особенностью. Впрочем, так или иначе, он ранее не был знаком с мастерами иллюзий или не знал об этом. Кого из себя на самом деле представлял Ричард? Сколько усилий уходило у него на поддержание образа?

Мартину было удивительно, что он доверился этому человеку, ничего о нем не зная. Подверг себя немалой опасности. Почему, зачем? Он не знал.

— Думаешь, что бы еще такого спросить, правда?