Опыт

Что тебя так разозлило, узкий лоб или челюсти земледельца? — он хихикнул.

— Подозреваю, что твоя порода мне неизвестна, хоть ты и очень похож на испанца.

Мои предки восходят к оперенному змею, — коротко ответила голова.

А-а, тогда, конечно, — захихикал Бенуа и вновь закачал ногой, а через мгновение добавил: — если у нас все получится, я повезу тебя в Лейденскую школу. И пусть тогда посмеют сказать, что Бенуа все болезни лечит клистиром!

Смрадный ручей в сточной канаве разлился густой жижей по узкой мощеной улице. Пять комнат лекаря Бенуа на первом этаже полинялого от непогод и выцветшего на солнце двухэтажного каменного дома смотрят всеми окнами на улицу. Кабинет — темная комната с книжным шкафом, столом, двумя стульями и кушеткой, приемная — коридор с двумя деревянными, узкими лавками и одним колченогим стулом, комната дочери — с кроватью, распятием на стене, стулом возле окна и плательным шкафом в углу возле двери, кухня с очагом и столом, где обедал сам мэтр с дочерью, и каморка, где спала старая нянька, кухарка, прачка в одном лице — Жаклин.

Прием больных проходит обычно утром. Тогда посетители толпятся возле входной двери, стоят вдоль стен в маленьком коридорчике. Седая, сгорбленная пополам Жаклин кричит иногда из кухни на них:

Месье и мадам, подите прочь! Прочь! На улицу!

Люди ворчат, но выходят, вздрагивая и вжимая головы в плечи, когда им вслед несутся вопли из кабинета Бенуа… Селин сидит в кабинете. Ей нравится быть здесь и слушать, как отец ведет прием. Она слышит его торопливые шаги, быстрые вопросы, боязливые ответы посетителя. Вот громко стукает шпатель о металлический лоток. Отец перебирает инструменты. Тишина. Пациент стонет, скрипит кушетка. Костяшкой, сухо, брякает зуб в лоток и громко — щипцы… Селин не нравится, когда отец дергает зубы или лечит раны. Она обычно быстро уходит. Ей нравится, когда он принимает и лечит детей. Тогда она светлеет, ее милое, доброе лицо улыбается и осторожно вслушивается в нежный лепет ребенка. Лишь бы болезнь была излечима, только бы отец смог помочь. Иногда она складывала ладони и читала молитву.

А когда заканчивался прием, она приходила на кухню и просила Жаклин читать. Старые книги разбросаны по всей квартире. Но подслеповатая Жаклин не любила книжки, и начинала охать и жаловаться на плохой свет в доме, на проклятую скупость мэтра Бенуа. На что Селин каждый раз тихо возражала:

Мы очень бедны, Жаклин.

И шла к Голове. Она не знала, почему отец так называл нового жильца. Но Голова с некоторого времени жил в кабинете отца. Он никогда не появлялся на кухне и в других помещениях небольшой их квартиры. Когда она входила, некоторое время было тихо, потом раздавался хриплый, словно придушенный голос:

О боги! Благодарю вас, вы щедры и солнце заглянуло ко мне, наконец! Сядь рядом со мной. Вот здесь, рядом с кушеткой, стул… Он говорил и говорил, раздавались какие-то шлепающие, влажные звуки, а Селин шла на его голос. И, подойдя, ощупав стул рукой, садилась.

Я знаю, ты любишь читать, Голова.

Я люблю, когда твои пальчики переворачивают для меня страницы. Ты же знаешь, я болен и не смогу листать сам.

Кого мы будем читать на этот раз?

Островитянина.

Про череп? — улыбнулась Селин, она знала, что стихи Байрона очень нравятся Голове и принесла их с собой.

Начнем с него, — улыбнулась Голова.

Голова не сводила глаз с белеющего в сумерках вечера лица слепой девушки. Черный вьющийся волос непослушными пружинками выбивался из тугого узла, оживляя бледное, строгое лицо. Черные с бельмами глаза Селин невыразительны и тусклы. Нос с горбинкой, тонкий, с нежными крыльями. Губы яркие, припухлые. Чувствовалось, что вся она устремлена в слух и осязание. Руки мягко ощупывали книгу, лежавшую на коленях. Селин сидела на краю стула, выпрямившись, глядя с улыбкой перед собой в пол. На коленях лежал старый томик. Вот она провела рукой по краю кушетки, задев покрывало, укрывавшее шею головы. Рука отпрянула, едва нащупав его, боясь нарушить чужое пространство. И Селин, развернув книгу на последней странице, где было содержание, спросила:

Так хорошо?

Чуть ближе… Селин пододвинула книгу, наклонившись вперед:

Так?

Да. Двадцать первая страница.

Девушка принялась отсчитывать страницы и опять показала разворот книги Голове.

Да. Это оно. «Надпись на чаше из черепа».

Голос Головы изменился, когда она начала читать. Он стал мрачен и медленен. Длинные паузы между словами усиливали тоскливое ощущение.

Не бойся: я — простая кость;

Не думай о душе угасшей.

Живых голов ни дурь, ни злость Не изойдут из этой чаши.

Я жил, как ты, любил и пил.

Теперь я мертв — налей полнее!

Не гадок мне твой пьяный пыл, Уста червя куда сквернее.

Быть винной чашей веселей, Чем пестовать клубок червивый.

Питье богов, не корм червей, Несу по кругу горделиво.

Где ум светился, ныне там, Умы будя, сверкает пена.

Иссохшим в черепе мозгам Вино — не высшая ль замена?

Так пей до дна! Быть может, внук Твой череп дряхлый откопает - И новый пиршественный круг Над костью мертвой заиграет.