Осень или Вольное сочинение на невольничью тему

Короли из папье-маше, догнав и перегнав природу, вовсю разгуливали в чёмматьродильных костюмах и лишь изредка, словно демонстрируя свою бурную деятельность, лениво перебрехивались. Народ, получивший зрелища вместо хлеба, злобно сжимал вилы и ждал свистка… Горбатого могила исправит, — зачем-то подумал я русской народной пословицей и зашелестел по желто-грязной дороге в город. Вокруг полу разваливались дома охраняемые государством, но населенные жильцами. Государство цепко держало в своих казенных руках монополию на гордое имя — КРЕПОСТЬ. Поэтому охраняемые государством дома вовсе не были крепостями. В любое время года государство могло ворваться в любой же дом для того, чтобы вершить свои казенные дела. Поэтому жильцы населявшие дома-не-крепости были казенными придатками домов, а если точнее — домашними придатками казны. Благодаря жильцам, казна постепенно наполнилась доверху. Однако вместо того, чтобы разорваться от переполнивших ее светофорных листьев деревьев, бумажных одеяний кукольных королей, а также былого содержимого витрин и карманов жильцов, она, неожиданно для низлежащего большинства, превратилась в закрома родины.

Но вернемся, однако, к городу. Город населяли не только жильцы, но и прохожие. Друг от друга они отличались, в основном, лишь тем, что жильцы были везде, где не было прохожих, а прохожие были везде, где не было жильцов. Жильцы отличались от прохожих так же тем, что глядели на мир через окна, а прохожие, естественно, отличались от жильцов тем, что разглядывали окна через мир. А окна в мир закрывались. Зато открывались двери. В мир. Через открывающиеся двери, равнодушно скользя взглядом по занавешенным окнам, уходили и уходили прохожие, оставляя жильцов в охраняемых и разваливаемых государством домах… Продираясь через густые потоки плющивших и размазывающих желтую дорогу прохожих, я глядел в окна жильцов. Жильцы в окнах глядели на прохожих. Прохожие глядели на меня. Глядели не с надеждой, не с любопытством, нет — глядели с досадой. Глядели как на неодушевленное, нелепое препятствие — все туда, а он оттуда. Легче всего стать диссидентом, отстаивая старые, но хорошо забытые идеи. Но я не хотел ничего отстаивать или доказывать. Я шел той же общей дорогой, но в другую сторону. И уже поэтому прохожие считали, что я противостою общему движению, бросаю вызов обществу, пытаюсь опровергнуть их идею своей собственной… У меня не было никаких идей или убеждений. Единственное, что меня еще убеждало, это то, что никого — ни прохожих, ни жильцов я не смогу ни в чем убедить. Можно убедить голодную собаку съесть покойника, но убеждать прохожих и жильцов в том, что пустые пьедесталы долго не пустуют? В том, что королевская осень гарантирует кротовью зиму? В том, что в процессе представленья создается впечатленье?

Нет у меня уверенности в том, что я, не отягощенный верой, способен согласиться на такую трибуну как крест. А другой? Впрочем, и это бессмысленно: даже лес крестов с распятыми пророками, убежденными в правоте своей веры, не в силах остановить осень. Единственное, что можно предложить жильцам или прохожим, это очередное зрелище, после которого, так и не получив хлеба, они пойдут на поиски насущного своими дорогами. Прохожим и жильцам нужен пророк способный накормить пусть пятью хлебами, но настоящими. И вообще, пусть водит по пустыням, лишь бы кормил… А хмурые ниточки радиоактивного дождя тянулись от пляшущих королей к небесам, загроможденным оловянными тучами. Дождь свершал тихое таинство: все живое и неживое попадающее под него мутировало. Бумажные короли превращались в фанерных драконов, слоны — в мух, пауки — в зубчатые колесики, крейсер — в подводную лодку, ракетоноситель — в бронетранспортер… И даже маленький трудяга-крот вдруг оборачивался буйным стадом мутантов, которое, подобно волне цунами, вбирало в себя все больше и больше текучих масс и поднималось все выше и выше.