По городу прогуливалась осень. В аллеях и ботанических садах, стряхивая с себя наряды всех цветов светофора, эротически обнажались деревья. В магазинах и выставочных залах, повторяя и, как бы догоняя природный стриптиз, стремительно обнажались прилавки.
9 мин, 24 сек 4468
Казалось, кто-то невидимый откупоривает невидимый же кувшин, чтобы выбравшемуся оттуда джину на вопрос: Что, новый хозяин, нужно?, тихо прошептать — фас… фас! фас! Ату их! А засидевшемуся в кувшине джину и объяснять не надо, кого — их. Ему бы косточки поразмять да плечом раззудеться… Ну да ладно, оставим на некоторое время современность и опустимся в древность. Иными словами, ляпнем, наконец, столько-то слов в адрес истории города. Итак, город, что за семью печатями, но не на семи холмах, взял да и обзавелся небольшим, но влиятельным кооперативом колдунов. Экстра-или прима-сенсов. Это, я слышал, постоянно делается в целях профилактики. Как только скучно в городе становится, тут тебе и шуты, и клоуны, и фокусники, и кудесники разные появляются. Чем бы народ ни тешился, лишь бы не скучал. Короче говоря, как только утвердили устав кооператива да шмякнули печатью там, где надо, принялись кооператоры-сенсы жильцов и прохожих веселить. Сначала сотворили НЛО (несколько сотен) и пустили их ерошить небосклон. Все, естественно, зеркала душ к небу оборотили, а весельчаки из прима-экстров принялись ерошить чемоданы. Веселья — хоть отбавляй!
А вот когда жильцы и прохожие хохотать устали, устроили колдуны новую потеху, что пуще прежней. Закатали они рукава, да и сварганили дракона. Не фанерного, а неизвестно какого, да к тому же рыжего, в голубой горошек. Тут-то смех как штыком смахнуло. Начали развлекаемые каждый по-своему развлекаться. А окончился этот аттракцион так: прохожие из города ушли и концы — в землю. Жильцы же, как жили в казенных домах, так там и остались.
А вот теперь представьте себе безысходность и ужас жильцов, за окнами которых сначала что-то вроде грома шарахнуло, а потом вспыхнул, и по всему небу рассыпался голубой салют. И, чуть позже салюта, по всему горизонту развалился желто-рыжий закат. Представьте себе еще недоразваленные, но уже горящие дома, до которых ни одному государству нет никакого дела: кому нужны многоэтажные черные призраки переливающиеся голубыми искорками? Пни — и возгорится. Кроме того, представьте себе бездомных мутантов с вилами да дубьем разным, что врываются в немногие разваливающиеся, но еще не горящие дома жильцов и, назвавшись государством, навязывают жильцам домов свою бездомную охрану.
Представили? Страшно?
А видели ли вы осенний шторм? Море, как бы предчувствуя очередную зимнюю смерть, рвет себя на части, хрипит с пеной на волнах, молотя свое тело о прибрежные скалы. В каком-то диком восторге обреченности, в каком-то предсмертном озорстве, оно выблевывает из себя мертвые и уже разлагающиеся внутренности: водоросли, ошметки медуз, трупы рыб, пустые панцири крабов, звезды и прочие мокроты. Море выхаркивает из себя, себя же, чтобы, очистившись в муках, умереть.
Плотными цепями, как в психической атаке, могучие волны в полтора-два человеческих роста, переливая свои текучие мускулы и окутываясь туманом свинцовых брызг, четко, без суеты, идут на прибрежные скалы. Одна за другой… Одна за другой… И лишь в конце своего грохочущего пути, каждая поднимается еще выше, выпрямляется и, облачившись в белую предсмертную рубаху, бросается на черные камни. Бросается, разбивается вдребезги и стекает обратно черно-зеленой кровью. А следом уже поднимается другая волна, покрывается туманным саваном и мощным ударом накрывает блестящие скалы… Волны рождаются для гибели. Гибели в безнадежной схватке со скалами. Правда, и скалы рушатся под ударами волн, но эти скалы уже подточены волнами, которые были до этой, последней. А сколько их было до последней? Не многовато ли на одну скалу?
Каждая скала индивидуальна. Каждая волна индивидуальна. Ни одна не повторяет другую. И вот эти неповторимые индивидуальности взрывают свои многотонные, но нежные тела о жесткие и острые уступы. А море, корчась в осеннем безумии, шлет и шлет эти неповторимости на берег, где волны, свято веря в непогрешимость и мудрость своей матери-моря, расшибают могучие тела об изрезанные ветрами каменные груди скал.
И рушатся скалы… И разбиваются волны… Миллионы волн… Единицы скал… А море харкает все новыми и новыми волнами, которые, преисполнившись гордой отвагой и непоколебимой верой в свою родину-море, вновь и вновь идут на самоубийство, не столько сокрушая скалы, сколько выполняя роль мусорщиков, очищающих черно-зеленую бездонность от исполнившейся жизни. Ведь жизнь и зима несовместимы… Кстати, а что вы думаете насчет врага, который не сдается? Ну что же с ним, не сдающимся, делать? Классик советует уничтожать. Верю. И даже попробую привести пример. Итак, хорошо вооруженный неприятель штурмует не менее хорошо вооруженный город приятеля. Отдельно взятый город приятеля и неизвестно откуда взявшийся неприятель.
Глупый неприятель, конечно же, попросит своих неприятных приятелей (тоже, кстати, неприятелей) бузовать тараном в ворота города до тех пор, пока вероятному приятелю это не надоест, и он не капитулирует. Я правильно говорю? Так вот, это глупый неприятель. А теперь посмотрим на умного неприятеля.
А вот когда жильцы и прохожие хохотать устали, устроили колдуны новую потеху, что пуще прежней. Закатали они рукава, да и сварганили дракона. Не фанерного, а неизвестно какого, да к тому же рыжего, в голубой горошек. Тут-то смех как штыком смахнуло. Начали развлекаемые каждый по-своему развлекаться. А окончился этот аттракцион так: прохожие из города ушли и концы — в землю. Жильцы же, как жили в казенных домах, так там и остались.
А вот теперь представьте себе безысходность и ужас жильцов, за окнами которых сначала что-то вроде грома шарахнуло, а потом вспыхнул, и по всему небу рассыпался голубой салют. И, чуть позже салюта, по всему горизонту развалился желто-рыжий закат. Представьте себе еще недоразваленные, но уже горящие дома, до которых ни одному государству нет никакого дела: кому нужны многоэтажные черные призраки переливающиеся голубыми искорками? Пни — и возгорится. Кроме того, представьте себе бездомных мутантов с вилами да дубьем разным, что врываются в немногие разваливающиеся, но еще не горящие дома жильцов и, назвавшись государством, навязывают жильцам домов свою бездомную охрану.
Представили? Страшно?
А видели ли вы осенний шторм? Море, как бы предчувствуя очередную зимнюю смерть, рвет себя на части, хрипит с пеной на волнах, молотя свое тело о прибрежные скалы. В каком-то диком восторге обреченности, в каком-то предсмертном озорстве, оно выблевывает из себя мертвые и уже разлагающиеся внутренности: водоросли, ошметки медуз, трупы рыб, пустые панцири крабов, звезды и прочие мокроты. Море выхаркивает из себя, себя же, чтобы, очистившись в муках, умереть.
Плотными цепями, как в психической атаке, могучие волны в полтора-два человеческих роста, переливая свои текучие мускулы и окутываясь туманом свинцовых брызг, четко, без суеты, идут на прибрежные скалы. Одна за другой… Одна за другой… И лишь в конце своего грохочущего пути, каждая поднимается еще выше, выпрямляется и, облачившись в белую предсмертную рубаху, бросается на черные камни. Бросается, разбивается вдребезги и стекает обратно черно-зеленой кровью. А следом уже поднимается другая волна, покрывается туманным саваном и мощным ударом накрывает блестящие скалы… Волны рождаются для гибели. Гибели в безнадежной схватке со скалами. Правда, и скалы рушатся под ударами волн, но эти скалы уже подточены волнами, которые были до этой, последней. А сколько их было до последней? Не многовато ли на одну скалу?
Каждая скала индивидуальна. Каждая волна индивидуальна. Ни одна не повторяет другую. И вот эти неповторимые индивидуальности взрывают свои многотонные, но нежные тела о жесткие и острые уступы. А море, корчась в осеннем безумии, шлет и шлет эти неповторимости на берег, где волны, свято веря в непогрешимость и мудрость своей матери-моря, расшибают могучие тела об изрезанные ветрами каменные груди скал.
И рушатся скалы… И разбиваются волны… Миллионы волн… Единицы скал… А море харкает все новыми и новыми волнами, которые, преисполнившись гордой отвагой и непоколебимой верой в свою родину-море, вновь и вновь идут на самоубийство, не столько сокрушая скалы, сколько выполняя роль мусорщиков, очищающих черно-зеленую бездонность от исполнившейся жизни. Ведь жизнь и зима несовместимы… Кстати, а что вы думаете насчет врага, который не сдается? Ну что же с ним, не сдающимся, делать? Классик советует уничтожать. Верю. И даже попробую привести пример. Итак, хорошо вооруженный неприятель штурмует не менее хорошо вооруженный город приятеля. Отдельно взятый город приятеля и неизвестно откуда взявшийся неприятель.
Глупый неприятель, конечно же, попросит своих неприятных приятелей (тоже, кстати, неприятелей) бузовать тараном в ворота города до тех пор, пока вероятному приятелю это не надоест, и он не капитулирует. Я правильно говорю? Так вот, это глупый неприятель. А теперь посмотрим на умного неприятеля.
История ждёт вашей реакции
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить реакцию
Страница 2 из 3
