Особняк в горах

Внутри комнат располагалась мебель, не старомодная, не старинная — такая, которая ненавязчиво становится частью тебя. Современная с тобой самим, кем бы ты ни был, подумала девушка. Притом необыкновенно чинная и высоко о себе думает. В цокольном этаже — монолитная плита для готовки, обложенная кирпичами, блестящая латунная утварь над кухонным столом, иссеченным выразительными шрамами от ножей, сейчас воткнутых в особые дубовые ножны. Здесь никто, кроме кухарки, и не вздумает снимать пробу или перехватывать на скорую руку. Священнодействие совершенно не того рода, чем в обеденной зале с её круглым столом, отполированным, как зеркало, горками с веджвудским фаянсом, запертым внутри, и стульями, похожими на трон. Соты книжных полок по стенам кабинета на первом этаже, ниша для чего-то объемного — телевизора, монитора или гораздо более древних предметов? Камин такой, что ли, переделанный? Даже невиданно мощные дубовые перекрытия, свисающие с потолка мансарды, и распоры свободных стен, в отдалении от которых стояла широкая кровать, казались вполне уместными.

— Горы молодые, — произнёс её спутник.

— Необходимы рёбра жёсткости.

Марина поняла так, что это про сами Альпы. Или про костяк того каменного кабана, который прячется у них внутри, под слоем вечного снега, земли, трав и лугов.

— Ну и как решишь? — спросил Лев, прервав её задумчивость.

— Уборки много, — ответила она.

— А вообще красивый дом.

— Копия тебя самой или как? Лучше бы первое.

Вопрос был такой неожиданный и так совпадал с мыслями, что она чуть вздрогнула.

— А прислуга сюда прилагается. Решишь беспрекословно — сей же миг познакомлю.

— Тогда… Давай знакомь.

— Аликс! Александра Петровна! Прошу вас.

Вошла стройная, изящно подвитая старуха в узких брюках и свитере — на морщинистом и почти безбровом лице с тонкими губами карие глаза буквально сияли.

— Вот, Марина Валдисовна, прошу. В таком случае положено изречь, что управительница дома — по жизни одна целокупность с ним самим.

— Лёв, ты бы хоть соблюдал временную стилистику, — ответила она.

— Каких-то словесных обрывков понатаскал изо всех времен. Марина Валдисовна неведомо что о нас подумает.

— Ой, да неважно, — ответила девушка.

— Вы русская? Я так рада.

— Во всяком случае, знаю этот язык получше нашего мальчика, который то и дело путается в контекстах. Мне ведь такую легенду придумали, что беженка из горячей точки, и заставили вызубрить, чтоб само от зубного протеза отскакивало. А в мои суровые годы первым исчезает заученное. Так что новый паспорт хоть и не предъявляй — имеет мало шансов совпасть с натурой.

Так началась иная жизнь для всех троих.

Хоть Марина стремительно обленилась и ходила по дому полусонной и полуодетой, разбрасывая вещи по ходу следования, особняк каким-то чудом выглядел и звучал безупречно, как инструмент мастера из Кремоны. Наверное, оттого, что при одном виде строгой леди Алекс вещи становились во фрунт и рассредоточивались по команде «раз-два», пыль скатывалась в шерстистые клубки, пригодные хоть для уборки, хоть для рукоделия, а дрова под кухонной плитой загорались по мановению руки и живо начинали кипятить воду для стирки и готовки.

Ели все, правда, чин-чином, в столовой, хотя впору было заносить Марину туда на руках, но подниматься на царское ложе не хотелось — стелили ей неподалёку от ниши с компьютером. Зеркало, правда, она распорядилась повесить в спальне. Иногда выходила наружу — там стояло нечто вроде ранней весны, бурлили ручьи, наливались почки. Тяжеловоз непонятной иномарки стоял не очень далеко от входа, освобождённый от пожиток Марины лишь наполовину — это хоть как-то объясняло назойливое присутствие Льва. Возможно, и его постоянную озабоченность. Докучную. Неуместно навязчивую до тех пор… Пока где-то через месяц, ночью, под ногами не дрогнуло. Ещё. И ещё раз — в некоем предельно жутком ритме.

Марина вскочила с ложа, пытаясь крикнуть, — но тот же час её глухо охватило нечто похожее на литую каучуковую воду, связало движения.

«Это Возлежащий у Порога тревожится, — сказали ей без слов, вернее, вложив в одно мысленное речение.»

— Его шкуру постоянно щекочут ледяные струи, в утробе вязкое пламя изливается в форму проломов и пещер, хочет вскипятить собой подземные реки и застыть саблей или щитом. В этом ритме бьёт огненный молот Кузнеца о наковальню тверди — той Черепахи, на которую опирается мир, — чтобы заново сковать водяную пряжу для ткани бытия. Стерегущий Кузнеца Кабан рассержен, так и надо для их будущей войны: но теперь к его досаде прибавились те, кто тебя ищет, и ему сделались безразличны мелкие твари вроде тебя«.»

— Меня… — Впрочем, ты очень замечательная персона. Сиди смирно.

Последнее уже говорит сам Лев, чуть ослабляя хватку. Толчки тоже стихают — в глубинном метрономе ослабла пружина. Нерушимо встают вокруг стены мансарды.

Огромный тюлень? Морской леопард ледяных южных широт? Нет, теперь это скорее морской лев, гибкий, грациозный, большеглазый. Совсем нестрашный на фоне вселенской катастрофы.

— Зачем ты принёс меня наверх?