Знал же, что в поле заходить нельзя, и пошел. Срезал на свою голову дорожку…
14 мин, 27 сек 19668
— А что ни говори, вовремя ты вернулся. Топка почти встала… Грибники уже к ипату ходили. Опять орали, что я им тепло перекрыл. Ни о чем кроме своих гнилушек не думают. Понажрутся спорыньи, а потом ходют, воду мутят. Одно слово плесняки…
Влад обернулся. После бури горизонт был чист и белоснежен. Среди серых облаков мелькнуло холодное солнце и тут же скрылось в плотной ватной завесе.
— Старый… Ты хоть раз слышал, чтоб мулька кого спасла? Просто так, из сострадания.
Дед хмыкнул и, запахнув изодранную накидку, уставился перед собой в снег.
Влад не торопил. Выдохшийся за ночь ветер приятно холодил кожу, напоминая осторожные прикосновения женской руки. Оттаявший ворот неуловимо пах дымом, мятой и чабрецом.
— Про мулек разное говорят, — прошамкал наконец старик.
— С виду ж баба как баба — почитай, наполовину человек. Вот мужики и путают, мягкое с теплым равняют. На деле ж, скорей у сосули сочувствия дождешься, чем от мули… Не ровня мы им. Я вот, когда сало топлю, за несчастного порося не особо думаю: все больше о шкварках, да каше с жирком на ужин. Тут уж не до сострадания… Ну а для мульки человек даже не кабанчик, а дрова, на которых его смолят.
Испещренное морщинами лицо посерело. Дед надрывно откашлялся, сплюнул в сугроб.
— Но ты ж не просто так спросил? Давай уж, вываливай, что тебя гложет.
Заплечный мешок упал рядом с лавкой, и Влад сел, погружаясь в источаемое мулей тепло. От резкого перепада в голове зашумело.
— Влип я там, старый, — усмехнулся он, растирая обожженную кровью ладонь.
— Почти на тот свет отъехал… Мимо бы эта ледышка прошла, как пить дать сдох… Но не прошла же. К себе отволокла, отогрела. Даже отпустить думала… А что я? Как обычно: ножом, исподтишка, как крыса…
— Здоровый ты, Влад, а в душе щеня, — проскрипел дед, подымая глаза.
— Тебе что, горла рвать не за кого? У нас здесь старики, бабы, ребятня, а ты в честность захотел поиграть?! Нет у тебя такого права. Ни у кого нет, и никогда не было.
Белесые отмороженные зрачки смотрели холодно, не мигая, и Влад отвернулся. Старый истопник скривил похожие на треснувшие оладьи губы и сунул ему в руки горшок.
— На, поплачь за свою «спасительницу» — авось полегчает. Сильно ток не увлекайся, нам еще отмечать. Заключенное в глину тепло перекатилось по дну, мягко толкнуло в ладонь жаром. В груди щемануло, выкручивая нутро наизнанку. От незнакомого ощущения Влад поморщился.
— И без того тошно, не перегибай…
— А что? — пожал плечами старик.
— Мне оно завсегда помогало, пока не перегорел. Слезу пустишь, и вроде как легче… Думаешь, чего она тебя волокла? Мульки таких любят, жалостливых, горячих. Так что никуда б ты не ушел. Если б не нож, бегал бы сейчас на поводке, сапожки в зубах таскал.
Влад фыркнул и хмуро уставился на потрескивающий сосуд. Внутри слабо шевельнулось, дрогнуло, вызвав очередную волну тоски. Тонкое покалывание в ушах сменил нарастающий звон. Ничего не замечающий дед поежился и лишь плотнее завернулся в рванье.
— Не ты первый эти жалостные песни заводишь, — проворчал он, подымаясь с лавки.
— Почитай каждый на их смазливое личико хоть раз да велся. Только не всем свезло. Муля не человек, а злобная снежная баба, и нечо эту тварюку жалеть.
Скрипучий голос истопника плыл и затухал, уходя все дальше. В снегу под ногами расцвело красное пятнышко: одно, второе, третье… Влад смахнул из-под носа кровь и вымученно ухмыльнулся.
— Старый, а ты ведь опять прав. Это всего лишь муля — ни больше, ни меньше. Глупая снежная девка, начитавшаяся дурных сказок…
Пульсирующий в голове шум быстро перерастал в призывное завывание вьюги. Покачиваясь, Влад встал и с отрешенной улыбкой обернулся — туда, где пряталось за облаками скупое на тепло солнце.
— Да и жалеть ее глупо, потому как я этой ледышке проиграл.
Он шел, проламывая тропу через застывшие сугробы. До горизонта тянулась искрящаяся под луной равнина. Притихший ветер гнал вдаль легкую поземку, лениво трепал волосы.
Руки бережно прижимали к груди теплый горшок. Внутри переливалось огнем сердце — последний подарок его глупой принцессы с тихим, глубоким голосом.
Влад знал, что найдет ее там. Посреди поля, через которое никто не ходит. Возле вырытого в сугробе ледяного дворца.
Верил, что она ждет, и надеялся, что простит.
Простит, потому что на губах все еще стоит горьковатый привкус мяты и чабреца с медом.
Влад обернулся. После бури горизонт был чист и белоснежен. Среди серых облаков мелькнуло холодное солнце и тут же скрылось в плотной ватной завесе.
— Старый… Ты хоть раз слышал, чтоб мулька кого спасла? Просто так, из сострадания.
Дед хмыкнул и, запахнув изодранную накидку, уставился перед собой в снег.
Влад не торопил. Выдохшийся за ночь ветер приятно холодил кожу, напоминая осторожные прикосновения женской руки. Оттаявший ворот неуловимо пах дымом, мятой и чабрецом.
— Про мулек разное говорят, — прошамкал наконец старик.
— С виду ж баба как баба — почитай, наполовину человек. Вот мужики и путают, мягкое с теплым равняют. На деле ж, скорей у сосули сочувствия дождешься, чем от мули… Не ровня мы им. Я вот, когда сало топлю, за несчастного порося не особо думаю: все больше о шкварках, да каше с жирком на ужин. Тут уж не до сострадания… Ну а для мульки человек даже не кабанчик, а дрова, на которых его смолят.
Испещренное морщинами лицо посерело. Дед надрывно откашлялся, сплюнул в сугроб.
— Но ты ж не просто так спросил? Давай уж, вываливай, что тебя гложет.
Заплечный мешок упал рядом с лавкой, и Влад сел, погружаясь в источаемое мулей тепло. От резкого перепада в голове зашумело.
— Влип я там, старый, — усмехнулся он, растирая обожженную кровью ладонь.
— Почти на тот свет отъехал… Мимо бы эта ледышка прошла, как пить дать сдох… Но не прошла же. К себе отволокла, отогрела. Даже отпустить думала… А что я? Как обычно: ножом, исподтишка, как крыса…
— Здоровый ты, Влад, а в душе щеня, — проскрипел дед, подымая глаза.
— Тебе что, горла рвать не за кого? У нас здесь старики, бабы, ребятня, а ты в честность захотел поиграть?! Нет у тебя такого права. Ни у кого нет, и никогда не было.
Белесые отмороженные зрачки смотрели холодно, не мигая, и Влад отвернулся. Старый истопник скривил похожие на треснувшие оладьи губы и сунул ему в руки горшок.
— На, поплачь за свою «спасительницу» — авось полегчает. Сильно ток не увлекайся, нам еще отмечать. Заключенное в глину тепло перекатилось по дну, мягко толкнуло в ладонь жаром. В груди щемануло, выкручивая нутро наизнанку. От незнакомого ощущения Влад поморщился.
— И без того тошно, не перегибай…
— А что? — пожал плечами старик.
— Мне оно завсегда помогало, пока не перегорел. Слезу пустишь, и вроде как легче… Думаешь, чего она тебя волокла? Мульки таких любят, жалостливых, горячих. Так что никуда б ты не ушел. Если б не нож, бегал бы сейчас на поводке, сапожки в зубах таскал.
Влад фыркнул и хмуро уставился на потрескивающий сосуд. Внутри слабо шевельнулось, дрогнуло, вызвав очередную волну тоски. Тонкое покалывание в ушах сменил нарастающий звон. Ничего не замечающий дед поежился и лишь плотнее завернулся в рванье.
— Не ты первый эти жалостные песни заводишь, — проворчал он, подымаясь с лавки.
— Почитай каждый на их смазливое личико хоть раз да велся. Только не всем свезло. Муля не человек, а злобная снежная баба, и нечо эту тварюку жалеть.
Скрипучий голос истопника плыл и затухал, уходя все дальше. В снегу под ногами расцвело красное пятнышко: одно, второе, третье… Влад смахнул из-под носа кровь и вымученно ухмыльнулся.
— Старый, а ты ведь опять прав. Это всего лишь муля — ни больше, ни меньше. Глупая снежная девка, начитавшаяся дурных сказок…
Пульсирующий в голове шум быстро перерастал в призывное завывание вьюги. Покачиваясь, Влад встал и с отрешенной улыбкой обернулся — туда, где пряталось за облаками скупое на тепло солнце.
— Да и жалеть ее глупо, потому как я этой ледышке проиграл.
Он шел, проламывая тропу через застывшие сугробы. До горизонта тянулась искрящаяся под луной равнина. Притихший ветер гнал вдаль легкую поземку, лениво трепал волосы.
Руки бережно прижимали к груди теплый горшок. Внутри переливалось огнем сердце — последний подарок его глупой принцессы с тихим, глубоким голосом.
Влад знал, что найдет ее там. Посреди поля, через которое никто не ходит. Возле вырытого в сугробе ледяного дворца.
Верил, что она ждет, и надеялся, что простит.
Простит, потому что на губах все еще стоит горьковатый привкус мяты и чабреца с медом.
Страница 4 из 4
