Вулко сидел перед зеркалом и наносил грим. Густо размазав белила по ладоням, он водил ими по лицу, и глубокие, не по возрасту, морщины сглаживались, черты лица пропадали, и вот из зеркала на него уже смотрел белый блин с глазами. Гадко задребезжал будильник — ну вот, огорчился клоун, придется брать такси — грим еще не закончен, а из Праги-6 добираться до центра общественным транспортом — то еще удовольствие. Машину Вулко водить умел, но не любил пражских кривых и закругленных улиц, вдобавок, машину пришлось продать, когда умерла мать и понадобились деньги на похороны.
88 мин, 9 сек 6888
Закончив грим, клоун тяжело поднялся из маленького, почти детского креслица, стоявшего перед массивным зеркалом и, жестом показав Андрею следовать за ним, направился в обитую поролоном комнату с трупом девушки. Гофман раньше не видел Вулко в образе, и теперь понимал, почему карьера у того не задавалась. Образ клоуна был достаточно давно скомпрометирован сначала Джоном Уэйном Гейси а после разнообразными фильмами ужасов разной степени качества, четко отпечатав в мозгу современного ребенка простую истину — клоун — это страшно. И Вулко был страшен. Массивный, дебелый, как бледная туша бегемота он тяжело и неловко передвигался, переставляя свои безразмерные башмаки, рыжие волосы парика гадкой паклей рассыпались по старомодному жабо, своей нелепостью придающее сюрреалистичного ужаса одиозному толстяку. Конечно же, венцом ужасного образа было лицо — профессионально нанесенный грим стирал черты лица, делал лицо похожим на живую маску, на которой тускло поблескивали маленькие бесцветные глаза, под намалеванной гротескной улыбкой просматривались тонкие, напряженно поджатые искусанные губы. Клоун решительно прошагал к камере у подоконника, включил запись, после чего зажег свечи, подобрал с пола распечатки и шприцы.
— Андрюш, твоя роль в этом маленьком спектакле есть и у тебя. Это шприц с адреналином. А теперь внимательно: когда я отрублюсь, не ссы и не паникуй — часы есть? Ну, конечно, подарок от отца на выпускной, я помню, так вот, когда я отрублюсь — засеки четыре, нет, пять минут. И только тогда — реанимационные предприятия, или как там по-вашему?
— Мероприятия, — растерянно поправил Андрей, глядя на тонкую трубку шприца в руке.
— Стой! — вдруг вскричал он, ненароком дав петуха, — Что ты собираешься себе вколоть? Ты хочешь, чтобы здесь было два трупа? Я не реаниматолог, Вулко, я психиатр, я тебе антидепрессанты прописать могу, а это… Я не буду!
Клоун мрачно приблизился к психиатру и схватил его своими ручищами за предплечья и с силой сжал их, после чего заговорил тихим, нарочито спокойным голосом. -Андрюш, раскрой глаза. Я не буду скрывать, у меня и своя мотивация есть, но изначально все это ради тебя. Ради твоей дочери. Я заложил свою квартиру, я вступил в преступный сговор, чтобы вытащить тело из морга, я месяц сидел на хлебе и воде. Я не дрочил месяц, чтобы все это для тебя провернуть! — сорвался Вулко на крик, — Так что теперь, будь добр, собери свои морщинистые яйца в кучу, возьми в руки шприц и часы и сделай то, что я тебе сказал. Ты ведь хочешь снова увидеть дочь, а? Хочешь? Ну вот и умничка. Грузно осев посреди комнаты, Вулко включил магнитофон. Тот выглядел оплавленным и очень старым. Кнопка, отвечающая за извлечение кассеты была вплавлена в корпус, как и кассетоприемник — извлечь или заменить кассеты было бы невозможно без насильственных методов. Такая вот «защита от копирования». Сначала послышалось только оглушительные треск и шуршание, будто где-то резвилась громадная крыса, потом раздался бой барабанов и монотонное гудящее пение. Голосов, вроде было несколько, но все они звучали, как один. Казалось, будто у того, кто записывал это в легких кишел целый рой ос, жужжащих на нужные лады. Слов не было, услышав фрагмент записи случайно, Андрей принял бы это за трубное гудение слона или за песни китов, но тут вступил Вулко. Он не пел, и тем не менее, слова идеально ложились на аккомпанемент странного хора. Странные, ничего не значащие слова неизвестного языка клоун произносил без запинки, и теперь Гофман видел, что его друг действительно усердно готовился — Вулко почти не смотрел на листовки, раскачиваясь в некоем трансе. Психиатр вздрогнул, когда вновь прозвонил будильник. Вулко, не прервав своего странного речитатива ни на секунду, одной рукой выключил будильник, а другой потянулся к толстому армейскому шприцу с автоматической иглой, наполненному какой-то бурой густой жидкостью. Как врач, Гофман ни за что бы не позволил вводить подобное в кровь, и было уже дернулся остановить друга, но неожиданно голоса из магнитофона взревели, будто крича лично на него — источник звука, казалось был у Андрея в голове.
— Андрюш, твоя роль в этом маленьком спектакле есть и у тебя. Это шприц с адреналином. А теперь внимательно: когда я отрублюсь, не ссы и не паникуй — часы есть? Ну, конечно, подарок от отца на выпускной, я помню, так вот, когда я отрублюсь — засеки четыре, нет, пять минут. И только тогда — реанимационные предприятия, или как там по-вашему?
— Мероприятия, — растерянно поправил Андрей, глядя на тонкую трубку шприца в руке.
— Стой! — вдруг вскричал он, ненароком дав петуха, — Что ты собираешься себе вколоть? Ты хочешь, чтобы здесь было два трупа? Я не реаниматолог, Вулко, я психиатр, я тебе антидепрессанты прописать могу, а это… Я не буду!
Клоун мрачно приблизился к психиатру и схватил его своими ручищами за предплечья и с силой сжал их, после чего заговорил тихим, нарочито спокойным голосом. -Андрюш, раскрой глаза. Я не буду скрывать, у меня и своя мотивация есть, но изначально все это ради тебя. Ради твоей дочери. Я заложил свою квартиру, я вступил в преступный сговор, чтобы вытащить тело из морга, я месяц сидел на хлебе и воде. Я не дрочил месяц, чтобы все это для тебя провернуть! — сорвался Вулко на крик, — Так что теперь, будь добр, собери свои морщинистые яйца в кучу, возьми в руки шприц и часы и сделай то, что я тебе сказал. Ты ведь хочешь снова увидеть дочь, а? Хочешь? Ну вот и умничка. Грузно осев посреди комнаты, Вулко включил магнитофон. Тот выглядел оплавленным и очень старым. Кнопка, отвечающая за извлечение кассеты была вплавлена в корпус, как и кассетоприемник — извлечь или заменить кассеты было бы невозможно без насильственных методов. Такая вот «защита от копирования». Сначала послышалось только оглушительные треск и шуршание, будто где-то резвилась громадная крыса, потом раздался бой барабанов и монотонное гудящее пение. Голосов, вроде было несколько, но все они звучали, как один. Казалось, будто у того, кто записывал это в легких кишел целый рой ос, жужжащих на нужные лады. Слов не было, услышав фрагмент записи случайно, Андрей принял бы это за трубное гудение слона или за песни китов, но тут вступил Вулко. Он не пел, и тем не менее, слова идеально ложились на аккомпанемент странного хора. Странные, ничего не значащие слова неизвестного языка клоун произносил без запинки, и теперь Гофман видел, что его друг действительно усердно готовился — Вулко почти не смотрел на листовки, раскачиваясь в некоем трансе. Психиатр вздрогнул, когда вновь прозвонил будильник. Вулко, не прервав своего странного речитатива ни на секунду, одной рукой выключил будильник, а другой потянулся к толстому армейскому шприцу с автоматической иглой, наполненному какой-то бурой густой жидкостью. Как врач, Гофман ни за что бы не позволил вводить подобное в кровь, и было уже дернулся остановить друга, но неожиданно голоса из магнитофона взревели, будто крича лично на него — источник звука, казалось был у Андрея в голове.
Страница 19 из 27
