Вулко сидел перед зеркалом и наносил грим. Густо размазав белила по ладоням, он водил ими по лицу, и глубокие, не по возрасту, морщины сглаживались, черты лица пропадали, и вот из зеркала на него уже смотрел белый блин с глазами. Гадко задребезжал будильник — ну вот, огорчился клоун, придется брать такси — грим еще не закончен, а из Праги-6 добираться до центра общественным транспортом — то еще удовольствие. Машину Вулко водить умел, но не любил пражских кривых и закругленных улиц, вдобавок, машину пришлось продать, когда умерла мать и понадобились деньги на похороны.
88 мин, 9 сек 6887
Совершенно без присущей ему театральности, Вулко извлек из сумки пакет с гнойно-желтыми свечами, маленький кассетный магнитофон, пакет углей для рисования и громадный трафарет, сделанный будто из куска линолеума. Под конец, уже куда более бережно, Вулко вынул два шприца, оба наполненные жидкостью, и Андрей готов был поклясться, что это не аскорбинки.
— Сейчас я еще немножко тебе расскажу, а ты постараешься не перебивать. То, что мы собираемся делать — всего лишь эксперимент. Тебе ничего не угрожает. Мне просто нужна твоя помощь. Как ты сам понимаешь — с твоей дочерью будет сложнее, ты говорил, ее кремировали, но схема та же. В общем, ритуал «Milango Ya Shimoni» или«Врата в Бездну» по сути, штука одноразовая — один человек может выполнить ритуал лишь один раз. Если после точки«невозврата» ошибиться хоть на йоту, иметь нечистые намерения или любить эту душу недостаточно сильно… В общем, как мне объяснили, в лучшем случае ничего не получится. Самое страшное — это мелкие ошибки — они не испортят, но извратят ритуал и, соответственно, его результаты. Так что, Андрюш, мне потребуется твое живое участие и твоя педантичность — точность нужна во всем невероятная. И еще — ты же проходил медицинскую практику?
— Да, но, прости, сколько лет прошло!
— Недостаточно, чтобы разучиться делать инъекции и проверять пульс. Большего мне не нужно.
Вот так, подначиваемый Вулко, Андрей помогал поднять стул, расстелить трафарет, ползал по полу и закрашивал углем пол в пространстве трафарета, расставлял свечи и выполнял прочие указания Вулко, который и сам времени не терял, с небывалой прытью делая половину работы. Подсвечников не было, пришлось ставить свечи прямо на пол, предварительно приплавляя их. Пахли свечи омерзительно — будто полежавшее на солнце топленое сало. Андрей еле сдерживал приступы тошноты, капая странно густым воском прямо на нанесенный углями узор. Психиатр не решался нарушать странный рисунок, состоящий из символов, слов, написанных на неизвестном ему языке, неряшливой клинописи и при этом сложными геометрическими конструкциями, в которые толстяк, тяжело пыхтя, смешным жуком свернувшись над полом, вписывал с распечаток какие-то слова уже от руки. Вулко разуверил его, что все в порядке и свечи можно ставить, убежденно заявив, что «структура уже оформлена». Когда все было готово, оставалось лишь дождаться, пока в небе появится красная луна. Когда начало смеркаться, друзья допивали на кухне чай и снова, как и раньше беседовали на отвлеченные темы, не связанные с Алым Культом, воскрешением мертвых и прочей оккультной чепухой. Андрей остро чувствовал, как почти два месяца ему не хватало этих разговоров. Вулко, конечно предпочитал вычурным и сложным конструкциям просторечные односложные предложения, нередко косные и сдобренные крепким словцом, но парнем он был начитанным и, если можно так выразиться, умудренным опытом, а если вдруг натыкался на тему, с которой был незнаком, то в течение трех-четырех дней до следующей встречи скрупулезно ее изучал, чтобы ориентироваться в интересующем собеседника вопросе. Разница в возрасте не разделяла друзей, наоборот, объединяя их — Вулко обрел в лице Гофмана так недостающую ему фигуру отца, в то время как Андрей видел в клоуне этакого потерянного, но вновь обретенного сына. Именно поэтому психиатр даже отключил телефон, чтобы не испытывать соблазна набрать три простые цифры и закончить этот мрачный балаган в желтой комнате. Неожиданно, из спальни Вулко мерзко задребезжал будильник. Тот вскочил, словно солдат по команде, и исчез в другой комнате. Не дождавшись возвращения друга и, последовав за ним, Андрей обомлел — Вулко стоял посреди комнаты и натягивал на себя костюм… клоуна!
— Мой друг, тебе не кажется, что это слишком?
— Сущностям из «архива» очень сложно видеть, слышать, вообще понимать, что происходит. Пройдя через то, что мы привыкли называть смертью, их разум затуманивается. Они могут забыть, как выглядят, кем были и вообще, что когда-либо жили. Поэтому необходимо использовать яркие образы, что-то вызывающее неотрывные ассоциации. Так-то, нам даже повезло, что Красинова видела меня чаще в костюме, чем без него. Хуй его знает, что бы мне пришлось выдумывать, чтобы расшевелить ей память.
Клоун матерился невпопад — яркий признак того, что Вулко нервничал. Ему приходилось наносить белила несколько раз — из-за пота, градом текшего со лба и висков, те ложились неровным слоем и комковались.
— Сейчас я еще немножко тебе расскажу, а ты постараешься не перебивать. То, что мы собираемся делать — всего лишь эксперимент. Тебе ничего не угрожает. Мне просто нужна твоя помощь. Как ты сам понимаешь — с твоей дочерью будет сложнее, ты говорил, ее кремировали, но схема та же. В общем, ритуал «Milango Ya Shimoni» или«Врата в Бездну» по сути, штука одноразовая — один человек может выполнить ритуал лишь один раз. Если после точки«невозврата» ошибиться хоть на йоту, иметь нечистые намерения или любить эту душу недостаточно сильно… В общем, как мне объяснили, в лучшем случае ничего не получится. Самое страшное — это мелкие ошибки — они не испортят, но извратят ритуал и, соответственно, его результаты. Так что, Андрюш, мне потребуется твое живое участие и твоя педантичность — точность нужна во всем невероятная. И еще — ты же проходил медицинскую практику?
— Да, но, прости, сколько лет прошло!
— Недостаточно, чтобы разучиться делать инъекции и проверять пульс. Большего мне не нужно.
Вот так, подначиваемый Вулко, Андрей помогал поднять стул, расстелить трафарет, ползал по полу и закрашивал углем пол в пространстве трафарета, расставлял свечи и выполнял прочие указания Вулко, который и сам времени не терял, с небывалой прытью делая половину работы. Подсвечников не было, пришлось ставить свечи прямо на пол, предварительно приплавляя их. Пахли свечи омерзительно — будто полежавшее на солнце топленое сало. Андрей еле сдерживал приступы тошноты, капая странно густым воском прямо на нанесенный углями узор. Психиатр не решался нарушать странный рисунок, состоящий из символов, слов, написанных на неизвестном ему языке, неряшливой клинописи и при этом сложными геометрическими конструкциями, в которые толстяк, тяжело пыхтя, смешным жуком свернувшись над полом, вписывал с распечаток какие-то слова уже от руки. Вулко разуверил его, что все в порядке и свечи можно ставить, убежденно заявив, что «структура уже оформлена». Когда все было готово, оставалось лишь дождаться, пока в небе появится красная луна. Когда начало смеркаться, друзья допивали на кухне чай и снова, как и раньше беседовали на отвлеченные темы, не связанные с Алым Культом, воскрешением мертвых и прочей оккультной чепухой. Андрей остро чувствовал, как почти два месяца ему не хватало этих разговоров. Вулко, конечно предпочитал вычурным и сложным конструкциям просторечные односложные предложения, нередко косные и сдобренные крепким словцом, но парнем он был начитанным и, если можно так выразиться, умудренным опытом, а если вдруг натыкался на тему, с которой был незнаком, то в течение трех-четырех дней до следующей встречи скрупулезно ее изучал, чтобы ориентироваться в интересующем собеседника вопросе. Разница в возрасте не разделяла друзей, наоборот, объединяя их — Вулко обрел в лице Гофмана так недостающую ему фигуру отца, в то время как Андрей видел в клоуне этакого потерянного, но вновь обретенного сына. Именно поэтому психиатр даже отключил телефон, чтобы не испытывать соблазна набрать три простые цифры и закончить этот мрачный балаган в желтой комнате. Неожиданно, из спальни Вулко мерзко задребезжал будильник. Тот вскочил, словно солдат по команде, и исчез в другой комнате. Не дождавшись возвращения друга и, последовав за ним, Андрей обомлел — Вулко стоял посреди комнаты и натягивал на себя костюм… клоуна!
— Мой друг, тебе не кажется, что это слишком?
— Сущностям из «архива» очень сложно видеть, слышать, вообще понимать, что происходит. Пройдя через то, что мы привыкли называть смертью, их разум затуманивается. Они могут забыть, как выглядят, кем были и вообще, что когда-либо жили. Поэтому необходимо использовать яркие образы, что-то вызывающее неотрывные ассоциации. Так-то, нам даже повезло, что Красинова видела меня чаще в костюме, чем без него. Хуй его знает, что бы мне пришлось выдумывать, чтобы расшевелить ей память.
Клоун матерился невпопад — яркий признак того, что Вулко нервничал. Ему приходилось наносить белила несколько раз — из-за пота, градом текшего со лба и висков, те ложились неровным слоем и комковались.
Страница 18 из 27
