Вулко сидел перед зеркалом и наносил грим. Густо размазав белила по ладоням, он водил ими по лицу, и глубокие, не по возрасту, морщины сглаживались, черты лица пропадали, и вот из зеркала на него уже смотрел белый блин с глазами. Гадко задребезжал будильник — ну вот, огорчился клоун, придется брать такси — грим еще не закончен, а из Праги-6 добираться до центра общественным транспортом — то еще удовольствие. Машину Вулко водить умел, но не любил пражских кривых и закругленных улиц, вдобавок, машину пришлось продать, когда умерла мать и понадобились деньги на похороны.
88 мин, 9 сек 6890
Тьма медленно рассеивалась, забирая с собой неясные видения и мерзкие галлюцинации, расползалась по комнате, оседала пылевым облаком в щелях паркета, за плинтусом, в трещинах на потолке, уползала в темные углы, оставляя место свету, излучаемому голой лампочкой на потолке. Вулко натужно втянул в себя воздух и попытался подняться, но не преуспел. Рядом, лежа на полу тяжело дышал Андрей, конвульсивно сжимая в руке пустой шприц.
— Получилось? — Хрипло спросил старый еврей — сейчас он и правда выглядел старым — прикосновение Бездны будто высосало из него несколько лет жизни. Толстяк смотрелся не лучше — хватал воздух ртом, ошалело крутил выпученными глазами, тяжело копошась вытащенной на берег медузой.
— Не знаю. Вроде бы.
Какофонию хриплого дыхания прервал смех. Смех этот был нечеловеческим, почти инфернальным — так булькает кровь в перерезанном горле, так кричит ребенок под колесами автомобиля, так воют сумасшедшие в душных застенках дома скорби. Смех звучал переливами, прерывался на какое-то кряхтение и влажный хруст, после продолжаясь снова с той же ноты, будто поставленный на паузу. Друзья лежали на полу, не смея пошевелиться и вдруг раздался голос — нестройный, визгливый, словно кто-то только-только учился пользоваться голосовыми связками.
— Вулко, милый, я так тебе благодарна! Развяжи меня, чтобы я могла выразить тебе свою благодарность по-настоящему, как делают только плохие девочки из твоих любимых фильмов. Я так умею, Вулко, я умею гораздо больше, только освободи меня. Эти ремни так мешают, так натирают мою нежную кожу, а я хочу, чтобы ее касался только ты. Как касался ее, пока я не вернулась. Ну же, Вулко, подойди, мой дорогой клоун, иди ко мне-е-е-е…
Голова Каролины завалилась набок, влажный хруст раздался снова, изо рта ее раздались свистящие хрипы и бульканье. Плечи изогнулись, как не под силу было бы их изогнуть даже гимнастке и тело девушки ловким движением выпрямило сломанную шею, снова вернув голову в вертикальное положение.
— Вулко, дорогой, ну что же ты! — Тон девушки сделался наигранно-плаксивым, — Я ведь так ждала тебя. Мне было так страшно и одиноко там, в темноте. Не было ни верха, ни низа, ни конца ни края, а только страшная, темная вечность. Развяжи меня, возлюбленный мой, и ты сможешь делать с моими отверстиями что захочешь… Я ведь знаю, как ты этого хочешь — я помню, как ты смотрел на меня там, под куполом цирка, как ты ублажал себя, вспоминая меня в нижнем белье. Я знаю, сколько ты сдерживался, позволь мне ублажить тебя. Ты сможешь забить собой мою глотку, отрезать мне сиськи, трахнуть меня в глазницу, разорвать мои дырочки — все что хочешь, только развяжи м-м-м-ма-а-ать грядет! Мать грядет! Первая жена ждет нового мужа, и вскормит детей их плотью своей! Мать гряде-е-ет!
Создание сорвалось на визг и товарищи, не сговариваясь, собрали последние остатки сил и вылетели за дверь, захлопнув ее за собой и закрыв на так кстати врезанный замок. Уже на кухне, в абсолютном молчании, отпаивая друг друга «Мендозой», они более-менее пришли в себя, хотя приглушенные крики из желтой комнаты долетали до них через квартиру в кухню, заставляя время от времени вздрагивать. Первым заговорить решился Андрей.
— Вулко, ты извини, что я не верил…
— Все нормально. Я сам не верил до конца. И тем более, не ожидал такого. — Руки гостеприимного хозяина что-то делали — нарезали лимон, ломали шоколад на дольки, но глаза слепо глядели куда-то в страшную темную пустоту.
— Что с ней случилось? Это же не Каролина, правда? Это кто-то… Кто-то другой. Ей кто-то прикинулся.
— Да. Меня предупреждали о таком. Сказали, что мотивы должны быть чисты. Только любовь выманит настоящую душу из Бездны.
— И что же произошло? Ты где-то ошибся?
— В себе я ошибся, Аароныч, в себе. Я-то думал, что и правда ее люблю. А когда там, в темноте оказался, понял, что злюсь я на нее, ненавижу почти. Что отомстить хочу. Трахнуть и бросить. И вот эту минутную слабость Бездна, видать и почуяла. Я видел это — она не Каролина. Ее настоящий облик как… Как шелуха или чучело из воска — не знаю, как объяснить, вроде как она, а вроде как и нет, будто какая-то копия. Я пытался это отогнать, а оно сбило меня с ног, вцепилось в труп и… А дальше ты со своим шприцом. Дал бы ты мне еще минуту, я б ее может и отцепил.
— Еще минуту? Ты в себе, нет? Да ты овощем проснуться мог, если бы вообще проснулся! Как я позволил себя ввязать в это? И что ты теперь собираешься с ней делать? Так и оставишь там, на стуле?
— Может быть. Еще не решил.
Вулко стал ненавязчиво, но упорно выпроваживать друга. Андрея долго уговаривать не пришлось — тот давно мечтал покинуть стены маленькой пыльной квартирки, в которой за хлипкой самодельной дверью поселилось зло из иного мира.
— Получилось? — Хрипло спросил старый еврей — сейчас он и правда выглядел старым — прикосновение Бездны будто высосало из него несколько лет жизни. Толстяк смотрелся не лучше — хватал воздух ртом, ошалело крутил выпученными глазами, тяжело копошась вытащенной на берег медузой.
— Не знаю. Вроде бы.
Какофонию хриплого дыхания прервал смех. Смех этот был нечеловеческим, почти инфернальным — так булькает кровь в перерезанном горле, так кричит ребенок под колесами автомобиля, так воют сумасшедшие в душных застенках дома скорби. Смех звучал переливами, прерывался на какое-то кряхтение и влажный хруст, после продолжаясь снова с той же ноты, будто поставленный на паузу. Друзья лежали на полу, не смея пошевелиться и вдруг раздался голос — нестройный, визгливый, словно кто-то только-только учился пользоваться голосовыми связками.
— Вулко, милый, я так тебе благодарна! Развяжи меня, чтобы я могла выразить тебе свою благодарность по-настоящему, как делают только плохие девочки из твоих любимых фильмов. Я так умею, Вулко, я умею гораздо больше, только освободи меня. Эти ремни так мешают, так натирают мою нежную кожу, а я хочу, чтобы ее касался только ты. Как касался ее, пока я не вернулась. Ну же, Вулко, подойди, мой дорогой клоун, иди ко мне-е-е-е…
Голова Каролины завалилась набок, влажный хруст раздался снова, изо рта ее раздались свистящие хрипы и бульканье. Плечи изогнулись, как не под силу было бы их изогнуть даже гимнастке и тело девушки ловким движением выпрямило сломанную шею, снова вернув голову в вертикальное положение.
— Вулко, дорогой, ну что же ты! — Тон девушки сделался наигранно-плаксивым, — Я ведь так ждала тебя. Мне было так страшно и одиноко там, в темноте. Не было ни верха, ни низа, ни конца ни края, а только страшная, темная вечность. Развяжи меня, возлюбленный мой, и ты сможешь делать с моими отверстиями что захочешь… Я ведь знаю, как ты этого хочешь — я помню, как ты смотрел на меня там, под куполом цирка, как ты ублажал себя, вспоминая меня в нижнем белье. Я знаю, сколько ты сдерживался, позволь мне ублажить тебя. Ты сможешь забить собой мою глотку, отрезать мне сиськи, трахнуть меня в глазницу, разорвать мои дырочки — все что хочешь, только развяжи м-м-м-ма-а-ать грядет! Мать грядет! Первая жена ждет нового мужа, и вскормит детей их плотью своей! Мать гряде-е-ет!
Создание сорвалось на визг и товарищи, не сговариваясь, собрали последние остатки сил и вылетели за дверь, захлопнув ее за собой и закрыв на так кстати врезанный замок. Уже на кухне, в абсолютном молчании, отпаивая друг друга «Мендозой», они более-менее пришли в себя, хотя приглушенные крики из желтой комнаты долетали до них через квартиру в кухню, заставляя время от времени вздрагивать. Первым заговорить решился Андрей.
— Вулко, ты извини, что я не верил…
— Все нормально. Я сам не верил до конца. И тем более, не ожидал такого. — Руки гостеприимного хозяина что-то делали — нарезали лимон, ломали шоколад на дольки, но глаза слепо глядели куда-то в страшную темную пустоту.
— Что с ней случилось? Это же не Каролина, правда? Это кто-то… Кто-то другой. Ей кто-то прикинулся.
— Да. Меня предупреждали о таком. Сказали, что мотивы должны быть чисты. Только любовь выманит настоящую душу из Бездны.
— И что же произошло? Ты где-то ошибся?
— В себе я ошибся, Аароныч, в себе. Я-то думал, что и правда ее люблю. А когда там, в темноте оказался, понял, что злюсь я на нее, ненавижу почти. Что отомстить хочу. Трахнуть и бросить. И вот эту минутную слабость Бездна, видать и почуяла. Я видел это — она не Каролина. Ее настоящий облик как… Как шелуха или чучело из воска — не знаю, как объяснить, вроде как она, а вроде как и нет, будто какая-то копия. Я пытался это отогнать, а оно сбило меня с ног, вцепилось в труп и… А дальше ты со своим шприцом. Дал бы ты мне еще минуту, я б ее может и отцепил.
— Еще минуту? Ты в себе, нет? Да ты овощем проснуться мог, если бы вообще проснулся! Как я позволил себя ввязать в это? И что ты теперь собираешься с ней делать? Так и оставишь там, на стуле?
— Может быть. Еще не решил.
Вулко стал ненавязчиво, но упорно выпроваживать друга. Андрея долго уговаривать не пришлось — тот давно мечтал покинуть стены маленькой пыльной квартирки, в которой за хлипкой самодельной дверью поселилось зло из иного мира.
Страница 21 из 27
